Ева особого назначения (СИ)

Глава 17. Отсрочка.

Тер Алексей Батин

Тишина. Впервые за долгое время в каменных стенах академии «Вершина» меня окружала не просто тишина, а гнетущая, звенящая пустота. Учения «Падение форпоста» остались позади, оставив после себя неосязаемую, но прочную связь с Евой и странное чувство — будто я не просто нашел свое место, а вернулся домой.

Я сидел в своей каюте, крутя в руках небольшой матовый шар — сферу тишины, которую Ева когда-то использовала в чайной. Теперь эта безделушка казалась мне символом чего-то большего. Символом тех невидимых стен, что мы разрушили.

Идиллия была почти совершенной. Почти, потому что в кармане моей формы лежало официальное письмо, доставленное утренней почтой. Оно было на плотной, дорогой бумаге с гербом Столичной Магической Академии и напомнило мне, что всё это — временно.

Я развернул листок с уже знакомыми до тошноты словами:

«...напоминаем Вам, что Ваш отпуск, равно как и прикомандирование к Академии «Вершина», истекает через три дня. В связи с началом нового семестра ожидаем Вашего возвращения к исполнению обязанностей...».

В уголке листка почерком моего друга Ромки, по совместительству ректора этой самой академии, была сделана приписка: «Лекс, надеюсь, ты не собираешься там остаться? Мы без тебя как без рук».

Всего три дня, и этот каменный корабль, ставший за короткое время ближе, чем одинокая столичная квартира, останется за кормой. Исчезнет запах хвои и влажного камня в коридорах. Смолкнет гул голосов курсантов на плацу. Не будет её спины, идущей впереди, и её взгляда, в котором я больше не видел равнодушия.

В голове прокручивались идиотские сценарии. Проигнорировать письмо? Не получится. Написать рапорт об отставке? Нехорошо по отношению к Роме. И кроме того, меня мучали сомнения: а не был ли этот побег в «Вершину» просто попыткой убежать от скуки и собственной невостребованности? Не было ли всё это — её признание, уважение курсантов — лишь иллюзией, порождённой желанием быть нужным?

В дверь постучали. Чёткий, отрывистый стук — Ева.

— Войдите.

Моя жена вошла, держа в руках планшет. На её лице играла лёгкая, почти неуловимая улыбка — та самая, что появлялась только после удачно проведённых учений.

— Алексей, посмотри схему нового упражнения для отработки...

Она подняла на меня взгляд и замолчала. Её брови чуть сдвинулись, улыбка растаяла, сменившись настороженностью.

— Что-то случилось? — спросила она. Интуиция её не обманывала.

Я почувствовал, как сжимаются кулаки. Сказать ей? Обрушить груз этой идиотской ситуации на наши едва начавшие налаживаться отношения? Не хотелось, но и скрыть было невозможно.

— Всё в порядке, — попытался бодро ответить я, но получилось плохо и фальшиво. — Просто столичное начальство вспомнило, что у них в штате числится ценный кадр. Прислали напоминание.

Я сунул руку в карман и показал ей сложенный лист. Ева медленно взяла его. Пальцы на мгновение коснулись моих. Мне захотелось взять её руку и поцеловать, но, боюсь, тогда Ева меня убьёт.

Она развернула письмо, быстро пробежалась по тексту. Я видел, как скулы напрягаются, а губы сжимаются в тонкую, безрадостную линию. Ева снова стала сержантом Громовой — неприступной, холодной, отстранённой.

Она медленно, с преувеличенной аккуратностью, вернула письмо, будто это была не бумага, а стеклянная ваза.

— Ясно, — её голос снова стал ровным и официальным, как в самом начале. — Поздравляю с возвращением к цивилизации. Надеюсь, столичные студенты оценят Ваши методы.

Она развернулась и вышла, тихо закрыв дверь. В её уходе не было злости, только знакомая по первым дням, ледяная отстранённость. Ева отступала в свой бастион, спешно поднимая мосты, которые мы с таким трудом опустили.

А я остался стоять с этим проклятым письмом в руке, чувствуя, как привычная горечь накрывает меня с головой. Только на этот раз она была в тысячу раз горче, потому что мне больше не хотелось, чтобы жена оставила меня в покое.

***

Тера Ева.

«Он уезжает.»

Эта мысль стучала в висках целый день, отравляя всё, к чему я прикасалась. На плацу, наблюдая, как взвод отрабатывает новый, усложненный приём, я ловила себя на том, что ищу его фигуру у строя. Раньше он всегда стоял рядом, с лёгкой критической ухмылкой, готовый бросить замечание или, наоборот, кивнуть в знак одобрения. Когда я успела к этому привыкнуть? Теперь пространство рядом было пустым и мне было не по себе.

В столовой мой взгляд тянулся к пустующему месту за нашим общим столом. Мы привыкли завтракать и ужинать вместе, обсуждая планы, делясь наблюдениями. Теперь я сидела одна, и даже двойная порция гречневой каши с тушёнкой казалась безвкусной. Он заперся в своей каюте, а я... снова стала той самой Громовой, которая одна, как сыч. Той, кем была до его появления.

Это было невыносимо. Глупо, иррационально, и просто невыносимо. И самое ужасное — я не имела права его удерживать. Не имела права даже думать об этом. Его жизнь была там, в столице, с её блеском, карьерными перспективами, удобством и, чёрт побери, нормальным душем с горячей водой! Наша академия, её суровый быт, вечные сквозняки и пронизывающий ветер — это был лишь эпизод. Красивый, запоминающийся, но эпизод. У меня не было права требовать, чтобы он что-то менял в своей жизни.

Ты же его жена. Как это нет прав?

Никто из нас не стремился к этому браку, мы оказались женаты только по воле случая и царского распределения. Два случайных человека. Принуждать к чему-то не в моих правилах.

Вечером, когда гул голосов в коридорах поутих, и академия погрузилась в ночную тишину, я не выдержала — пришла к полковнику.

Соколов, как всегда, допоздна разбирал бумаги при свете магической лампы. Он устало посмотрел на меня поверх очков.

— Громова? Что-то случилось? Отчёт по последним учениям ещё не готов, я не тороплю.

— Не в учениях дело, товарищ полковник, — я вытянулась по стойке смирно, глядя в стену за его головой, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Речь идёт... о кадровой проблеме. О стратегической.

Он отложил перо, снял очки и отложил их в сторону, давая мне продолжить. Его взгляд стал внимательным, изучающим.

— Тер Батин, — произнесла я, и имя прозвучало как приговор. — Получен официальный вызов о его возвращении в столицу. Его отпуск и командировка истекают через три дня.

Соколов хмыкнул, потерев переносицу.

— Ну, так и что? Отпуск есть отпуск. Человек выполнил свою задачу. Да ещё как, надо признать. Поблагодарите его от имени академии, устройте маленький проводы, если хотите, и проводите с почестями. Он заслужил.

— Это будет ошибкой, господин полковник, — голос мой дрогнул, но я сжала кулаки за спиной и продолжила, заставляя себя говорить ровно. — За время своей работы тер Батин не просто провёл несколько мастер-классов. Он внедрил новую, действенную методику подготовки, основанную на развитии тактической гибкости и самостоятельности. По моим предварительным оценкам, боеготовность и тактическая грамотность моего взвода выросли не менее, чем на сорок процентов.

Я сделала паузу, чтобы вдохнуть, чувствуя, как горит лицо. Я только что солгала. Вернее, не солгала — прогресс был налицо, — но и не сказала всей правды. Вся правда была в том, что его утрата нанесёт ущерб не столько обороноспособности, сколько мне. Моему душевному равновесию. Ходу нашей с ним жизни, которая только-только начала обретать новые, незнакомые доселе краски и смыслы.

Соколов смотрел на меня долгим, проницательным взглядом. Он всё понимал. Он видел насквозь мою жалкую, отчаянную попытку удержать мужчину, который стал важен. Не как специалист. Как... человек.

— Сорок процентов, говорите? — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни насмешки, ни недоверия. — Впечатляющая цифра. И вы считаете, что этот прогресс... нестабилен? Что без его дальнейшего руководства мы откатимся к прежним показателям?

— Так точно, товарищ полковник, — выдохнула я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Требуется... закрепление результата. Как минимум, ещё один полный цикл подготовки.

Комендант откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Он смотрел куда-то мимо меня, в стену, взвешивая всё.

— «Закрепление результата»... — он повторил мои слова задумчиво. — Хорошо. Я направлю официальный запрос в Столичную Академию. О продлении командировки тера Батина. На месяц. Обосную оперативной необходимостью и уникальными результатами, достигнутыми под его руководством.

Он посмотрел на меня, и его взгляд снова стал острым, начальственным.

— Но, Ева, деточка, — его голос прозвучал твёрдо, — это всего лишь месяц. Месяц отсрочки. Не забывай. И не строй иллюзий.

— Так точно. Поняла. Благодарю вас, товарищ полковник.

Я вышла из кабинета, прислонилась к прохладной каменной стене коридора и закрыла глаза. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Я сделала это. Я выиграла ему месяц. Тридцать дней отсрочки. Это было всё, что я могла для него сделать. Для нас. Я использовала служебное положение, приврала о процентах, надавила на полковника — всё ради того, чтобы отдалить неизбежное.

Я чувствовала себя подлой от этой лжи и счастливой от одной мысли о тридцати днях. И от этого противоречия тошнило.

Теперь всё зависело от него. Согласится ли он принять эту отсрочку? Не сочтет ли это за слабость, за попытку привязать к себе? Или столичная жизнь, обязанности перед ректором и привычный комфорт окажутся сильнее?

Ответа у меня не было. Лишь тягостное, выматывающее ожидание и тихая, стыдная надежда, теплившаяся где-то глубоко внутри, что этих тридцати дней хватит, чтобы что-то изменить. Чтобы он, как и я, уже не смог представить свою жизнь без этого каменного корабля на краю света.

Без нас.