Ева особого назначения (СИ)

Глава 3. Будни сержанта Громовой.

Тера Ева Батина.

Казарменный подъём в пятом часу был благословением. Никаких тебе томных взглядов, шёпота за спиной или необходимости поддерживать светскую беседу. Только холодный гранитный пол под босыми ногами, резкий предрассветный воздух, врывающийся в распахнутое окно, и сонное бормотание дежурного с нижнего этажа. Мой мир. Чёткий, простой и предсказуемый. Я никому не стала говорить о смене фамилии. Это моё дело. Для всех я по-прежнему сержант Громова. И точка.

Пока курсанты с трудом отлипали от коек под оглушительную трель дудки сержанта Иванова, я уже была на плацу. Вторая кружка крепкого чая согрела изнутри, разгоняя последние остатки дремоты. Не кофе. Никогда не пью кофе. Чай — напиток солдата. Бодрит, не дёргая нервы.

Новый комплекс. Наконец-то. Сегодня день икс.

К шести утра первый взвод уже стоял передо мной, выстроившись в ровную шеренгу. Лица бледные, под глазами синяки от недосыпа, но спины выпрямились, едва мой взгляд скользнул по строю. Виден прогресс. Мышечная масса начинает нарастать, движения стали собраннее, исчезла детская размашистость, но этого мало. На границе их не будут жалеть.

— Кто объяснит, — ровным голосом задала я вопрос, — для чего боевому магу, способному вызывать огненные шторма, уметь подтягиваться?

В строю повисла напряжённая тишина. Один смельчак, рослый парень с упрямым подбородком, рискнул выкрикнуть:

— Для общего развития, товарищ сержант!

Глупый ответ. Я подошла к нему почти вплотную. Он сглотнул, но взгляд не отвел. Молодец.

— Для того, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — чтобы когда проклятый северный ветер выдует из тебя всю магию, как из дырявого мешка, и замёрзшие пальцы не будут слушаться, ты мог на одних руках удержаться на карнизе, пока вражеский патруль не пройдёт под тобой. Понял?

— Так точно! — в его глазах мелькнуло понимание. Хорошо.

— Сегодня, — объявила я, поворачиваясь ко всему строю, — мы будем учиться не умирать. Разминка. Десять кругов. Бегом!

Они рванули с места, тяжёлые берцы застучали по утоптанной земле. Я наблюдала, заложив руки за спину. Дыхание у большинства сбилось уже на третьем круге — слабо — но они бежали, зная, что отстающих ждёт дополнительная, ещё более изматывающая нагрузка. Я никогда не ору. Это бесполезно.

После разминки — новый комплекс. Я вывела их на специально подготовленный участок полосы препятствий. Грузовые манекены из мешков с песком, весом от пятидесяти килограмм.

— Задача — переместить груз из точки А в точку Б. Магию не применять. Только мышцы и голова. Время ограничено.

Они смотрели на мешки с недоумением, почти с обидой. Они — маги, элита, а тут — носилки, волокуши, работа в паре. Первые попытки были комичными и беспомощными. Двое пытались поднять манекен за несговорчивые «конечности», роняли его, чуть не придавив себе ноги.

Я не вмешивалась. Скоро они начали соображать. Один крикнул: «Так, давай схему! Ты — левый угол, я — правый. Сзади подталкивай!» Я усмехнулась. Растут.

Потом был рукопашный бой. Отработка сценария «магия истощена, враг близко». Я прошлась между парами, скользя, как тень. Одному поправила стойку, легонько ткнув ногой в подкашивающееся колено. Другому показала короткий, жёсткий захват, чтобы выбить оружие. Мои движения были экономны и точны. Я не демонстрировала свою силу — преподавала урок эффективности.

Когда уставшие, промокшие от пота и грязи курсанты уже едва стояли на ногах, дала команду «Вольно». Они, тяжело дыша, рухнули на землю.

— Завтра, — сказала я, и все двадцать пар глаз уставились на меня, — будет сложнее. Ваш противник не будет ждать, пока вы восстановите силы. Сейчас — на растяжку и в столовую. Сержант Иванов, проследите, чтобы все поели. Мясо и гречка. Не давайте им налегать на сладкое.

Иванов, старый служака, с лицом, высеченным из гранита, кивнул. Он понимал. Забота о подчинённых — это не сюсюканье, это обеспечение боеготовности вверенного тебе подразделения.

Пока они ковыляли к казармам, я осталась на плацу. Подошла к тому самому манекену, с которым они так долго возились. Взяла его одной рукой, примерилась, и рывком закинула себе на плечо. Песок затрещал внутри мешковины. Вес был приятно знакомым. Пронесла его до конца полосы, бросила на место. Мышцы ответно гудели, но это была приятная усталость. Та, после которой спится крепко и не снятся глупые лица с недоумением из позавчерашнего храма.

Я смахнула со лба прядь волос, выбившуюся из тугого пучка. Ветер с границы принёс запах хвои и влажной земли. Здесь я была на своём месте. Здесь всё просто: ты либо силён, либо мёртв. Либо учишь их выживать, либо хоронишь.

«Главное, чтобы ты своей правдой не осталась одна». Мамин шёпот отозвался в памяти эхом.

Я посмотрела вслед моим устало плетущимся «мальчишкам». Нет, мама. Одна я не осталась. У меня есть двадцать причин просыпаться в пятом часу и быть заразой-инструктором. Это куда лучше, чем любое «счастье» из царской канцелярии.

***

Курсанты .

После изматывающей тренировки, когда взвод, обливаясь потом, брел к душевым, двое самых догадливых курсантов, Петров и Селезнёв, притормозили.

— Слышал, — шепотом начал Петров, оглядываясь на удаляющуюся спину инструктора, — она позавчера уезжала. На целый день. Говорят, в столицу.

— И что? — буркнул Селезнёв, вытирая лицо рукавом гимнастёрки. — У всех бывают дела.

— Дела... — усмехнулся Петров. — Мой двоюродный брат служит в канцелярии. Так вот, он говорит, что в тот день как раз была массовая церемония по той самой... программе. Стабилизация дара, всё такое. И она была в списке. Он видел.

Селезнёв замер. До него постепенно доходил смысл сказанного.

— Ты хочешь сказать, что сержант Громова... — он не решался договорить.

— Ага. Она теперь... замужем. — Петров выдохнул это слово с почти суеверным ужасом.

Они молча представили себе человека, который смог стать мужем их инструктора. Воображение рисовало то гору мышц с лицом гориллы, то древнего мага-отшельника с седой бородой до пояса.

— Кому она нужна? — наконец выдавил Селезнёв. — Она же тебя с одного удара...

— А ты подумай! — шикнул Петров. — Её же не спросили. Вызвали указом, как и всех. Просто... — он снова оглянулся, — представь, какой силой должен обладать маг, чтобы его ей в мужья назначили. Чтобы они друг друга стабилизировали.

Оба замолчали, осознавая масштаб. Если тера Громова — это сила природы, то её муж... это должно быть нечто сопоставимое. Стихия. Катастрофа. И он мог появиться тут, на их голову? Они сдохнут.

В этот момент из-за угла казармы появилась тень. Курсанты вздрогнули.

Тера Громова стояла и смотрела на них. Она не ушла и всё слышала. В её серых глазах не было гнева, только холодная тяжесть.

— Курсант Петров. Курсант Селезнёв.

Негромкий голос показался им раскатом грома.

— Похоже, энергия у вас ещё осталась, раз хватает сил на сплетни. Отлично. Дополнительные двадцать кругов с полной выкладкой. Бегом. Пока не отвалятся ноги. Может быть, тогда ваши мозги перестанут заниматься ерундой и сосредоточатся на выживании.

— Так точно, товарищ сержант! — выдохнули они хором и рванули к полосе, не чувствуя под собой ног.

Ева проводила их взглядом. Ни капли смущения, ни тени сомнения. Только лёгкое раздражение. Её личная жизнь не касалась никого, особенно этих пацанов. Её дело — делать из них солдат, а не обсуждать царские указы.

Ева повернулась и пошла в сторону своего кабинета, мысленно составляя новый, ещё более изощрённый комплекс упражнений. Если у них есть время на глупости, значит, она их недостаточно нагружает.

Брак был её личным делом и проблемой того недотёпы в столице. Здесь же, на плацу, существовали только она, ветер с границы и двадцать курсантов, которых она обязана была уберечь от смерти. Всё остальное было белым шумом, который можно игнорировать.

***

Ева.

Когда дверь моей служебной комнаты в казарме закрывается на замок, сержант Громова перестаёт существовать. Остаюсь просто я — Ева.

Комната довольно аскетичная, но мне нравится. Идеально застеленная койка, аккуратно развешенная форма, стол с докладными, но есть здесь и вещи, не имеющие отношения к службе. Никто не видит, как я, смыв пот и грязь, завариваю чай — ромашковый, с мёдом. Достаю старую потёртую жестянку из-под леденцов, сажусь на край кровати и открываю. Внутри — мои сокровища.

Выцветшая фотография родителей, где они смеются, обнявшись. Я ставлю её на тумбочку, всего на пару минут, пока пью свой травяной чай.

Записочка от бабушки Риммы, написанная корявым почерком: «Евонька, не гонись за силой, гонись за правдой. А сила сама тебя догонит». Я знаю эти слова наизусть, но каждый вечер перечитываю.

Засушенные цветки лаванды. Мама выращивала. Столько лет прошло, а для меня эти цветы всё ещё пахнут мамой.

Маленькая коробочка. Там лежат серёжки-гвоздики с крошкой магического искрита — подарок бабушки Риммы на шестнадцатилетие. Я почти не надеваю их, но иногда достаю. Они лежат на моей ладони, холодные и прекрасные, напоминая о том, что где-то глубоко внутри меня есть девушка, которая могла бы носить платья.

Я не позволяю себе задерживаться здесь надолго. Пять-десять минут тишины, вкус тёплого чая, прикосновение к памяти — и жестяная коробка с щелчком закрывается, возвращаясь в своё укрытие. А я снова превращаюсь в сержанта Громову.

Эти минуты — моя главная тайна. Не брак, не фамилия, а вот эта коробка, в которой хранятся милые сердцу вещицы. Только это и позволяет мне оставаться сержантом Громовой, которую так боятся курсанты.