Ева особого назначения (СИ)

Глава 18. Тень прошлого.

Тер Алексей Батин.

На следующее утро я сидел в той же каюте, что и вчера, но чувствовал себя по-другому. Гнетущая пустота сменилась холодной яростью. На систему, на долг, на самого себя за эту слабость. Письмо лежало на столе, как обвинительный акт.

Раздался стук. Чёткий, официальный. Не её.

— Войдите.

В дверях стоял Соколов. Он окинул взглядом каюту, потом — меня.

— Утро, Батин. Не похоже, чтобы Вы собирались.

— Ещё три дня, товарищ полковник, — ответил я, вставая.

Соколов усмехнулся, коротко, почти беззвучно.

— Об этом и разговор. Получил ответ из столицы. Ваш ректор, тер Берёзкин, не в восторге, но... под напором цифр и моих доводов о «стратегической важности» уступил. Вашу командировку продлевают на месяц.

Он положил на стол передо мной новый бланк. Герб Столичной Академии. Печать. Подпись. Всё официально. Тридцать дней отсрочки.

Я смотрел на бумагу, не видя букв. В груди что-то ёкнуло — облегчение, такое острое, что было почти больно. И тут же — волна стыда. Потому что я знал чьих рук это дело.

— Громова, — не вопрос, а констатация, вырвалось у меня.

Соколов кивнул, его лицо ничего не выражало.

— Она предоставила веские аргументы. Очень... убедительные. Решение за вами, тер Батин. Можете воспользоваться вечерним телепортом или остаться.

Он развернулся и ушёл, оставив меня наедине с этим выбором.

Милостыня. Вот что это было. Она, которая никогда ни у кого ничего не просила, пошла и выклянчила для меня отсрочку. Моя гордость, та самая, что привела меня сюда, кричала внутри, требуя порвать этот листок и уехать, чтобы доказать... что? Что я не нуждаюсь в ее жалости?

А потом я представил лицо Евы вчера. Ее уход. Не злость, а ледяную стену, которую она возвела, чтобы защититься от боли. И этот жест — её просьба к Соколову — был не жалостью. Это была атака. Единственная, которую она могла позволить себе в рамках устава. Она боролась. За нас. Пусть даже ее оружием были лживые проценты в отчете.

Сжечь мосты было бы не гордостью, а трусостью. Бегством, а я приехал сюда не для того, чтобы снова бежать.

На столе зазвонил коммуникатор. Я с силой нажал на клавишу приёма вызова. Звонил Рома.

— Лекс! На кого ты нас покидаешь? Твои «деточки» ужасно скучают без Бати. Такой плач стоит: «Кто ж нас будет гонять так, как он?»

Его голос был нарочито бодрым, но я-то знал его слишком хорошо — сквозь эту браваду пробивалось беспокойство.

— Ром... — мой собственный голос прозвучал сдавленно. — Спасибо, что продлил. Мне нужен этот месяц.

Мой друг многозначительно замолчал.

— Ага, — наконец сказал он без удивления. — Соколов уже сообщил. Прислал отчёт с такими цифрами эффективности, что я чуть со стула не упал. Это твоих рук дело?

Я закрыл глаза, чувствуя, как по лицу расползается усталая ухмылка.

— Наших, — поправил я.

Он снова замолчал, но на сей раз молчание было тёплым, понимающим.

— Я подписал, ты знаешь. Но, Лекс, ты уверен? Дело в ней? — спросил он уже серьезно.

Я посмотрел на стену, за которой была её напряжённая тишина.

— Да, — подтвердил я.

Рома тяжело вздохнул.

— Ладно, будь по-твоему. Ровно месяц Но, Лекс... Если через месяц тебя здесь не будет — твоё место займут. Понимаешь?

— Спасибо, дружище.

— И, еще... — его голос снова смягчился, приобретая знакомые ехидные нотки, — если уж ты ввязался в эту историю... Не облажайся. Таких, кто может терпеть тебя рядом, одна на миллион.

Он отключился.

Итак, мосты не сожжены, но Рома только что дал мне понять — они заминированы. У меня был ровно один месяц, чтобы разобраться, как жить дальше.

***

Тера Ева.

Я сидела в своей каюте, уставившись в свои заметки. Соколов сообщил — запрос удовлетворён. Командировка продлена ровно на месяц. Теперь всё зависело от него. Услышит ли он в этом шанс или оскорбление?

Дверь открылась без стука. В проёме стоял Алексей. Высокий, собранный. В его руке был свёрнутый в трубку приказ о продлении.

— Почему? — ровно спросил он. — Зачем ты это сделала?

Я отложила планшет.

— Я сказала правду: твои методы работают. Взводу нужно закрепить результаты.

— Сорок процентов? — в его голосе прозвучала знакомая едкая нотка. — Это ты за меня похлопотала, Ева? Создала красивый отчёт, чтобы твой... коллега мог остаться?

Вскочив с места, я уперлась руками в стол.

— Я сделала то, что должна была сделать! Доложила о ситуации! О том, что потеря тебя нанесёт урон учебному процессу!

— А что насчёт нашей ситуации? — его голос упал до шёпота. — Ты думала об этом?

Он подошёл вплотную. Его глаза, тёмные и горящие, впивались в меня.

— Я остаюсь, — сказал он тихо. — Но не из-за твоего отчёта, не из-за Соколова.

— А почему? — прошептала я.

Он наклонился чуть ближе.

— Потому что надеюсь... что эти тридцать дней — не отсрочка, а начало.

Он развернулся и вышел. А я стояла, держась за стол, и пыталась перевести дыхание. Он оставался не из долга, а из-за меня.

***

Тера Ева.

Уже неделю в академии царила странная, зыбкая идиллия. Взвод, окрепший и сплочённый, занимался по обычной программе, но даже в строевой подготовке сквозь уставную выправку пробивалась та самая «синергия», о которой говорил Алексей. Они не просто маршировали — они чувствовали ритм друг друга.

Алексей... Батин. Он всё ещё занимал каюту по соседству. Его присутствие стало чем-то само собой разумеющимся, как шум ветра в тоннелях или запах хвои из леса. Мы вместе завтракали в столовой, обсуждая планы занятий. Иногда наши взгляды встречались, и я видела тёплое, спокойное понимание. Это было... приятно. Пугающе приятно.

Идиллию нарушил полковник Соколов, вызвав меня к себе на совещание. Я вошла в кабинет, ожидая обсуждения рабочих моментов, и замерла на пороге. Сердце пропустило удар.

Рядом с Соколовым, развалясь в кресле с видом хозяина жизни, сидел он. Полковник Виктор Шпак.

Время резко рвануло назад. Его грузная, но всё ещё мощная фигура, шрам через левую бровь — не шрам, а отметина, полученная в той самой засаде на перевале «Воронье гнездо», после которой из нашего отряда выжили только я и он. Мой напарник погиб, прикрывая мой отход, а Шпак. Он нас бросил, хотя доказать это не удалось. Он словно не изменился. Привычный взгляд-буравчик, под которым даже у бывалых старожилов подкашивались ноги. Мой первый и самый жёсткий командир. Человек, выковавший из зелёной выпускницы сержанта Громову. Человек, считавший меня своим лучшим произведением, своим тактическим продолжением.

— Евонька, — его обманчиво ласковый голос прошёлся наждачкой по моим нервам. — Подошла, красавица. Не ждала?

— Здравия желаю, товарищ полковник, — я щёлкнула каблуками, автоматически вытягиваясь в струнку. Рефлексы, вбитые годами, сработали мгновенно. — Никак нет. Соколов наблюдал за нами с каменным лицом. «Полковник Шпак прибыл с внезапной инспекцией по линии Главного штаба, — сухо пояснил он. — Изучает эффективность новых методик подготовки на периферии. Заинтересовался, естественно, успехами твоего взвода. И... — он многозначительно посмотрел на меня, — методами нашего нового преподавателя тактики. Отчеты, видите ли, слишком уж впечатляющие.»

По спине пробежали мурашки. Ничего хорошего от этого визита я не ждала.

***

Тер Алексей Батин.

Я проверял снаряжение в арсенале, когда ко мне подбежал запыхавшийся Петров.

— Там приехал... — он проглотил воздух. — какой-то полковник! С Мамочкой в кабинете Соколова. С виду... ну, бука еловая. Вы уж присмотрите.

Я отложил протирку оптического прицела. Не к добру это. Не каждый день в глухую академию на границе наведываются посторонние полковники. Инстинкт подсказывал, что визит связан со мной. Или, что более вероятно, с нашими последними успехами.

Через полчаса меня вызвали к коменданту. Я вошёл и сразу почувствовал напряжение, витавшее в воздухе. Соколов сидел за столом. Ева стояла напротив, её спина была неестественно прямой, а лицо — закрытой маской. И между ними, в кресле, восседал тот самый «бука». Полковник с тяжёлым взглядом и шрамом на лице, который смерил меня оценивающим, откровенно пренебрежительным взглядом.

— Тер Батин, — произнёс Соколов. — Знакомьтесь. Полковник Виктор Шпак. Куратор пограничных училищ из Главного штаба.

— Товарищ полковник, — кивнул я, соблюдая субординацию.

Шпак не ответил на приветствие. Он медленно, с ног до головы, осмотрел меня, будто покупатель на рынке, разглядывающий подозрительно дешёвый товар.

— Так это тот самый столичный цветочек, который учит наших курсантов новым «играм»? — ядовитым тоном прокомментировал он. — Слыхал я о ваших... новациях, тер Батин. «Щит и Молот», «Глухая связь». Звучит красиво. На бумаге.

Он перевёл взгляд на Еву.

— А ты, Громова, поддалась на эти красивые обёртки? — он с отеческим укором покачал головой, поворачиваясь к ней. — Я тебя другому учил. Солдат — это инструмент. Простой, как лом, и надежный, как кувалда, а вы тут с ними... бальные танцы устраиваете. Красиво, но на войне за грацию не начисляют баллов.

Ева не дрогнула, но я увидел, как сжались её кулаки, скрытые за спиной.

— Мы повышаем эффективность взвода, товарищ полковник, — ровно доложила она. — Результаты учений это подтверждают.

— Учения? — Шпак фыркнул и поднялся с кресла, подойдя ко мне вплотную. — Я эти «учения» на картах в столице видел — игрушки для мальчиков. А ты, красавчик, давно в настоящем бою был? Когда воняет магией и кровью, а не мелом и теорией?

Его слова, как раскалённые иглы, впились в самое больное место. В ту самую рану, которая до сих пор ноет по ночам, но я не подал вида.

— Недостаточно давно, товарищ полковник, чтобы забыть: проигрывают тому, кто умеет думать.

Наступила звенящая тишина. Шпак усмехнулся, но в его глазах не было веселья — холодная злоба.

— Очень хорошо. Завтра. Ранний выезд на полигон «Ущелье Скарабея». Я лично хочу посмотреть на эти ваши передовые методы. Покажете мне, чему вы научили взвод сержанта Громовой. Без подготовки. В условиях, приближенных к боевым.

Он бросил взгляд на Еву, полный немого упрёка: «Как ты всё это допустила?».

— Громова, ты будешь командовать своими людьми. А я, — он снова посмотрел на меня, — возьму на себя роль «противника». Посмотрим, чьи методы окажутся эффективнее. Старая, проверенная кувалда... или резец скульптора.

Он развернулся и вышел из кабинета.

Соколов тяжело вздохнул.

— Приказ есть приказ. Готовьтесь. И постарайтесь не разнести полигон в щепки.

Мы вышли в коридор. Ева шла молча, её лицо было бледным.

— Ева, — тихо позвал я её.

Она остановилась, но не повернулась.

— Он не простит мне этого, — прошептала она. — Посчитает, что я предала всё, чему он меня учил.

— Ты не предала, — твёрдо сказал я. — Ты выросла.

Наконец она посмотрела на меня и твёрдо сказала:

— Завтра, Лёша, мы не можем проиграть.

Я кивнул. Тень прошлого нависла над нами, и единственный способ развеять её — было пройти сквозь неё. Вместе.