Измена. Ты больше не моя

Глава 30. Человек из прошлого

Варвара

Распахиваю окно, и домик наполняется множеством звуков: слышится щебет весенних пташек, которые возятся где-то совсем близко, шум горной речки, ставший отчетливее, после того как в горах начали вовсю таять снега. Тут у нас в лесу, да и в поселке, уже давно нет снега, природа пробудилась.

Ночами еще очень холодно, а вот днем порой становится так жарко, что хочется раздеться.

У Прасковьи я живу больше полугода. Как пришла тогда — в рваных джинсах, перепуганная до чертиков, так и осталась у нее. В поселок она меня не выпускает. Не знаю почему. Телефона у меня нет, связи с внешним миром никакой. Да мне и так хорошо.

У Прасковьи постоянно люди, то просто так привозят что-то, то приезжают с недугами.

Поначалу я пыталась уйти — мне было неловко. Во мне умений никаких, к медицине я не имею отношения, чего глазеть? Но Прасковья не отпускала меня. Ставила рядом с собой и заставляла смотреть.

И я смотрела. Никогда не понимала, что она делает, но ослушаться не могла.

Мне кажется, я как была бестолковой, так и осталась. Мой максимум — принести воды из колодца, собрать травы да высушить их.

О своей прошлой жизни я думаю изредка. И каждый раз в воспоминаниях лицо Булата, полное вины. И еще его взгляд, которым он смотрел на меня, когда тело Миши опускали в землю.

Хоронили моего мужа, а я не могла отвести взгляда от другого мужчины.

Это ненормально, но между нами, несмотря на ужасные обстоятельства, протянулось нить еще более прочная. Переплетено в ней было многое: и полузабытые отголоски странного помешательства, и вина. Горе, боль. Тоска. Потому что мы оба понимали — нам не быть вместе. Я даже уложить этого в голове не могла.

Иногда он приходит ко мне во снах.

Почему-то всегда он сидит в клетке, как зверь. Мечется из угла в угол, воет. И смотрит на меня желтыми, волчьими глазами, зовет.

Я просыпаюсь с колотящимся сердцем и трясущимися руками. Мне кажется, это метафора: Булат на самом деле живет в условной клетке. По своим законам и понятиям.

Мишу я практически не вспоминаю. Я не держу на него зла и предпочитаю думать, что он в лучшем мире. Предательство его простила. Мне легко и хорошо.

— Ну чего ты у окна застыла? Подь сюды, — сварливо подзывает меня Прасковья. — Налей воды вон в тот таз.

Наклоняюсь и поднимаю с пола железное ведро, выливаю его в таз. Прасковья засыпает в таз малину, начинает мыть ее.

— Хотите варенье сделать?

— Отчего ж не сделать, — усмехается. — Малинка в этом году хороша. В том не было совсем, мне из поселка привозили. Но у них не малина, а так… вода. Ты садись, помогай давай, Варька.

Беру низенькую табуретку и устраиваюсь напротив бабушки, принимаюсь мыть ягоды.

— Зачем я вам вообще сдалась? — спрашиваю неожиданно. — Толку от меня что с козла молока.

— Ты здесь не для толка, — выдает неожиданно и смотрит на меня.

— Как? — округляю глаза. — Я думала, вы хотите сделать из меня что-то типа… ну… преемницы?

Прасковья закидывает голову и смеется. Громко, по-девичьи. Так и не скажешь, что ей больше восьмидесяти, голос как у девятнадцатилетней.

— Какая преемница, Варька? Ты не слышишь ничего, не видишь. Хотя можешь, это да. Но тебе оно не надо. Это не твоя судьба.

— А вы знаете мою судьбу? — выгибаю бровь.

— Не нужно быть ведьмой, чтобы знать, что ты как говно в проруби болтаешься туда-сюда, — усмехается. — А так хоть дело полезное делаешь.

Опускаю взгляд на малину. Обидно немного, но слова Прасковьи правда, на самом деле. Что уж тут. Из песни слов не выкинешь.

— Так, может, отпустите меня, раз уж я такая бестолочь?

— Отпущу, когда время придет. А пока нельзя, — отвечает неожиданно серьезно, переставая веселиться.

— Вы видите что-то?

Атмосфера сгущается, разговор меняет тональность.

— Вижу, Варенька, — отвечает туманно и смотрит сквозь меня. — Много вижу. Во-от такой груз бесполезной вины на тебе вижу. И развилку, на которой стоишь. До сих пор за прошлое хватаешься, хотя врешь себе, что отпустила. Когда путь свой найдешь — отпущу на все четыре стороны.

— Как же я найду путь, когда я людей раз в неделю вижу?

— Ищущий да обрящет.

— А если я не ищу?

— Все что-то ищут.

— Что еще видите?

— А что можно увидеть, заглядывая внутрь молодой женщины? Мужчину. Одного или нескольких.

— И конечно же, кто-то из них должен меня спасти? — спрашиваю скептически.

— Одному уже ничего не поможет. Он шел по своему пути и пришел туда, куда направлялся.

Это она о Мише. Черт… как она видит это все? Это что, у меня на лбу написано?

— А второй?

— А второй идет.

— Ко мне? — поднимаю брови.

— Ну не ко мне же, — смеется.

— Долго ж ему придется идти. Почти две тысячи километров.

— Оттого и интереснее, — подмигивает она.

Помогаю Прасковье закрутить малину, перед сном затапливаем печь — ночью без обогрева еще холодно. С бабушкой мы спим на маленьких кроватях в разных частях дома. Посреди дома стоит огромный деревянный стол, куча шкафов с лекарственными сушеными травами для отваров, настойками, ступками и прочим.

Удобства на улице. Света нет. Газа тоже.

Я быстро привыкла. И к кровати неудобной, и к старушке.

Засыпаем мы рано, просыпаемся тоже. Здесь вообще все не так, как было в реальной жизни, и это мне тоже нравится.

Утром, едва только рассвет мажет небо, я открываю глаза. Прасковья стоит у окна и смотрит в него задумчиво. Странно, а я и не слышала, как она встала.

— Доброе утро, — говорю хрипло и поднимаюсь с кровати.

— Сейчас приедет Эдик. Я уеду с ним.

— Надолго? — это что-то новенькое.

— На неделю. Может, больше.

— На неделю?! — ахаю я.

Сердце заходится в рваном ритме.

Прасковья поворачивается, окидывает меня пристальным взглядом:

— Как пойдет, Варя. Но ты без дела сидеть не будешь. Пойдешь вон туда, к реке, — показывает рукой. — Наберешь водосбора и золототысячника.

— Там же не растет ни водосбор, ни золототысячник! — поднимаю брови.

— Пойдешь. Туда, — произносит с нажимом.

— Ну… хорошо, — ослушаться желания не возникает. — А делать-то то что с ним?

Прасковья отворачивается к окну, но я успеваю заметить улыбку.

— Сама разберешься, что делать с ним.

Нормально, че.

— Все, Эдик приехал. Помоги ему.

Быстро надеваю теплую кофту и застегиваю на все пуговицы.

— Вай, привет, красивая! — ахает на кавказский манер Эдик.

Эдик типичный представитель этих мест. Горец! Бородатый, акцент… вах какой акцент, я иногда даже не понимаю, что парень говорит.

— Привет, Эдик. Давай сюда, — протягиваю руки за коробкой с овощами.

— Вот, пакет возьми. Там зелень. Нечего тебе тяжести таскать.

Выгружаем продукты, которые он привез, лекарства. Я знаю, где все лежит, сама разложу.

— Когда в кино пойдем? — подмигивает мне.

— Ты мне девку не порочь! — Прасковья дает Эдику подзатыльник, тот обиженно потирает голову.

— Бабуль, да я ж с самыми чистыми намерениями! Может, замуж позову!

— Вот и зови сначала замуж, а потом уже кино, ясно?!

Ворча, уезжают, а я разбираю продукты. Что-то спускаю в колоцец, холодильника-то нет. Что-то уношу в дом. Тут жарко не бывает никогда, не пропадет.

Переодеваюсь. Надеваю брюки, закрытую обувь, повязываю косынку на голову, беру корзинку и иду к реке.

Я тут успела выучить каждую тропинку, так что не страшно. Как у себя дома. Подхожу к реке и зачерпываю воду, омываю вспотевшее лицо. Поднимаюсь на пригорок и окидываю местность взглядом.

Ну и где тут, блин, искать золототысячник? Прикладываю ладонь ко лбу, делая козырек. Взгляд выхватывает темную фигуру на той стороне реки. Привалившись, сидит у дерева.

Медведь?

У страха глаза велики — вот уж правда.

Приглядываюсь еще раз. Никакой не медведь. Человек. Спит или без сознания.

Бросаю корзинку и бегом срываюсь вниз. Через пару минут я уже подхожу к нему. Мужчина. Весь в крови. Лицо избито, одежда пропитана кровью.

— Эй! Ты живой? — зову тихо.

Не отвечает. Но грудь вздымается.

Сажусь на колени перед ним и поднимаю голову за бородатый подбородок. Откидываю темные длинные волосы, всматриваюсь в лицо и, с тихим вскриком падая на попу, отползаю назад.

Этого не может быть.

Потому что как иначе объяснить, что передо мной сидит человек, который должен сейчас быть на другом конце страны, но никак не у меня под боком в безлюдном лесу на краю мира.