Измена. Ты больше не моя

Глава 38. Сильный сын

Варвара

Мне плохо. Дурно на протяжение двух месяцев.

Не живу — так, существую.

Катарсис, который наступил, когда я приехала к Прасковье, миновал. И теперь вместо легкости в душе непроглядная тьма.

Горько, тоскливо и очень одиноко.

— Долго будешь вздыхать? — хмыкает Прасковья.

Отлипаю от окна, в которое смотрела… сколько? Час? Два?

— Чем помочь? — подхожу к женщине и сажусь около нее.

— Бери нож и режь яблоки.

— Засушить хотите?

— Варенье будет.

— Классно.

Ничего классного в моей жизни нет. Я больше не на своем месте. И мне нужен новый импульс, чтобы начать жизнь с чистого листа. Забыть мужчин, которые катком прошлись по мне и моим чувствам.

У меня что, на лбу написано, что обижать можно?

Всхлипываю. И не заметила, как разревелась.

— Чего ревешь?

— От несправедливости.

— О мужиках своих ты ревешь, а не о несправедливости, — бросает беззлобно.

— Вы знали, что он тогда будет в лесу? — мы с Прасковьей не обсуждали того, что тут было. Да и зачем? Она все знает и так.

— Откуда ж мне было знать? — округляет глаза.

— Значит, знали, — киваю, отбрасываю нож на стол и поднимаюсь резко.

Голова кружится. Хватаюсь за угол стола и оседаю обратно на стул.

Прасковья откладывает нож, моет руки в тазу и подходит ко мне.

— Руку давай свою.

Протягиваю.

Она нажимает на какие-то точки, потом нажимает на шею, и мне становится лучше.

— Ух ты. Спасибо, — произношу восхищенно.

Внезапно Прасковья опускает руку мне на голову и гладит. Это так по-матерински. Очень тепло и уютно. И я снова раскисаю. Всхлипываю, а она жалеет меня.

— Дураки вы, — говорит тихо.

— Что?

— И он, и ты. Вас судьба сталкивает, сталкивает, а вы все никак не поймете, что друг без друга вам счастья не видать. Бегаете, бегаете. Мечетесь как ужи на сковородке, а выход ведь только один, но принять его вы почему-то не можете.

— Я не понимаю, о чем вы, — лепечу.

— Ой ли? Все-то ты понимаешь, Варька.

— Может, и понимаю, вот только я никого не выгоняла! И ни от кого не отказывалась! А он от меня отказался.

— Он отказался, а ты, дура, и поверила.

— А как не верить, бабушка? Если я уже видела это все неоднократно.

— Прошлое отпускай и мужиков не сравнивай. Они как небо и земля. Разные по характеру, любовь у них разная к тебе и судьба. Одному суждено было сделать так, чтобы ты в нужной точке оказалась и глаза открыла. А второй нуждается в тебе гораздо сильнее, чем ты думаешь. И не любит он тебя, нет. Тут что-то большее, оттого и глупости делает.

— Я запуталась, — шепчу и тру опухшие от рыданий глаза.

— Чего запуталась-то? — злится на меня. — Я ж тебе русскими словами говорю: любит он тебя! Больше жизни любит. Я такой любви и не припомню на своем веку, чтобы хуже смертельной болезни.

— Так себе сравнение. Любовь ко мне с болезнью.

Прасковья отходит к окну, отворачивается от меня.

— А как назвать ощущение, которое испытывает человек, когда смотрит, как самое дорогое в его жизни падает в чужие объятия? Как сгорает все внутри и остается только выжженное поле, на котором не взойдет больше ничего.

Неужели это действительно так? Неужели он правда это ощущает?

— Что мне делать, бабушка?

Она оборачивается.

— Что делать, что делать? Слезы лить перестань, Варька! Нельзя тебе так убиваться.

— А еще что?

— А еще, Варенька, — подходит ко мне и садится на свой стул, — пора тебе, детка. Засиделась ты у меня.

— Я не хочу, — округляю в страхе глаза.

— Может и так, только вот уехать тебе придется. То, что должно было случиться, уже случилось.

И смотрит на мой живот.

Месячных у меня два месяца не было.

Прикладываю к нему руку, поднимаю вопросительный взгляд на Прасковью, а та кивает.

— Мальчик будет. Сильный сын, умный. Все самое хорошее заберет от отца. Вспыльчивый будет, это да. Но дело такое… — улыбается.

— Мне страшно. Можно я у вас останусь? Буду жить тут и помогать? — спрашиваю в панике.

— Нельзя, детка, — говорит она по-доброму. — Твое место не здесь. И не со мной.