Измена. Ты больше не моя

Глава 31. Старая интриганка

Варвара

Хожу взад-вперед перед Булатом. Нервно кусаю и без того короткие ногти.

Может, мне солнце голову напекло? Ну а как иначе объяснить то, что он здесь? Его не могло быть тут! Вот вообще никак!

Это не туристическое место. У нас нет «залетных». Все местные знают не то что друг друга — каждую собаку!

Может, это и не он вовсе?

Ну а что? Померещилось желаемое?

Отмахиваюсь от непрошеного голосочка, который язвит: «Все-таки желаемый, да?» Да, да, черт возьми!

Как сумашедшая подлетаю к мужчине и падаю на колени. Снова бесцеремонно хватаюсь за чуб, поднимаю голову. Глаза заплывшие, губа разбита. Скулы наливаются синяками, под бородой, скорее всего, то же самое. Волосы отросли почти в каре.

Это вообще что за прикол такой? Чтобы Булат — и позволил себе такие патлы? Это что-то новенькое. Но как бы то ни было, это он.

— Булат, эй! Да очнись же ты! Открой глаза!

Поднимаю ему веки — безрезультатно.

— И что мне теперь с тобой делать? — ставлю руки в бока и сдуваю с лица прядь, которая выбилась из-под косынки.

Ага. И попросить помочь, отвезти его в дом или в город некого. Даже Прасковья, и та свинтила. Эх, не вовремя. И как мне осмотреть его? Я ж в этом ни бум-бум.

Хотя при мне к женщине неоднократно приходили и с огнестрелами, и с ножевыми… народ тут такой, кровь горячая, сумасбродная. Я видела, что делала Прасковья, но никогда не думала, что однажды и мне придется делать такое!

— Так. Ладно. Погнали!

Кого я приободряю, господи? Да я сейчас сама в обморок грохнусь! А если он у меня на руках… Да щас! Ага! Хрен вам!

Скидываю теплый кардиган на землю, как могу аккуратно укладываю Булата на него. Корзинку Прасковьи на плечо закидываю. Она такая — и пришибить может за то, что растяпа, а имущество, считай, казенное.

Тяну Булана на собственном кардигане. Пот с меня градом. Косынка промокла насквозь, корзина мешает. Я не сдаюсь, благо до домика не так уж и далеко.

Тропинка утоптана, но кое-где торчат корни. Нежничать я не могу, ну куда мне? У меня и так силы на исходе! Поэтому тащу Булата прямо по корешкам. Больная спина — мелочи по сравнению с вон той раной, из которой течет кровь.

До домика дохожу на автопилоте, затягиваю Ахметова в дом, сама падаю рядом с ним. Едва достаю до кувшина, наливаю себе воды и с зубодробильной чечеткой пью воду, пока руки выдают неадекватную дрожь.

— Теперь самое интересное, — шепчу и подаюсь к Булату. — Давай, родненький, помоги мне.

Сначала сажаю его, потом пытаюсь поднять за подмышки. Это вообще нереально. Да он весит больше меня в три раза!

С десятой попытки кое-как водружаю его тело на стол, сама падаю на пол. Дышу со свистом.

Мне бы сейчас помощь не помешала…

Стаскиваю с себя насквозь пропитанные потом брюки и свитер, оставаясь в обычных трусах. Бегу к шкафу, нахожу свой хлопковый халат, подвязываю пояс, меняю косынку, заново собираю волосы. Растапливаю печь, ставлю на нее чайник и большое железное ведро, а потом бегу к колодцу за новой партией воды.

Берусь за ножницы и беспощадно срезаю одежду с мужчины. Носить ее уже невозможно. Вся она до ужаса грязная и порванная.

Первым делом глаза подмечают главное: Булат очень похудел. Видны ребра, на пальцах сильно вырисовываются костяшки. Навскидку он потерял килограмм пятнадцать — двадцать. Да, я не видела его тело, но рубашки все отлично демонстрировали.

Сейчас мускулы тоже видны, и еще как! Жилистый, только мяса нет совсем.

Кожа покрыта множеством синяков, как и лицо. Масса царапин, язвочек, рваных порезов — мне кажется, такие оставляются ветки. Костяшки рук сбиты, ногти обломаны, под ними грязь.

Такое ощущение, что Булат просидел в землянке несколько месяцев. Без еды, в голоде и холоде.

Но самая главная моя проблема — пулевое ранение у него в боку.

На жалость нет времени. Сейчас бы очень помогла бабуля, но чего уж тут. Будем справляться сами.

Аккуратно ощупываю кожу вокруг места, где вошла пуля, чуть поднимаю Булата за бок, заглядываю за спину, а там… там чисто. Значит, пуля внутри.

Судорожно выдыхаю.

— Кто ж тебя так, а?

Готовлю тряпки и принимаюсь за дело. Обтираю место пулевого сначала простой водой, потом наливаю кипятка из чайника, обрабатываю еще раз, уже горячей водой.

Булат по-прежнему без сознания.

Достаю из шкафа бутылку со спиртом, лью на рану. Тишина. Беру пинцет, который был обработан еще после последнего применения, но все равно лью и на него спирт.

Аккуратно как могу раздвигают края раны, ища пулю.

И вот тут Булат начинает стонать.

— Ш-ш-ш, терпи, мой хороший, терпи, родной.

Естественно, он не в адеквате. Принимается мычать, а потом и вовсе размахивать руками. Вернее, одной, вторая как будто отнялась.

Перехватываю его руку и опускаюсь ниже, почти ложусь на Булата. Мои губы возле его уха. Вторую руку кладу на его щеку:

— Дай мне сделать что надо, Булат. Миленький, пожалуйста, не сопротивляйся. Слышишь? Я помогу, обещаю.

Его глаза закрыты, но он будто все понимает, хрипит окровавленными губами:

— В-варя-я.

— Я, родненький, я.

— Какое хорошее видение, — даже растягивает рот в улыбке, в уголках запекшаяся кровь. — Значит, умру счастливым…

— Не умрешь, — произношу твердо и выдаю неожиданно: — Ты мне нужен, Булат. Дай мне тебе помочь.

Глажу по колючей бороде, вывожу пальцем узоры, а сама тянусь к скуле. Нежно, почти невесомо касаюсь губами синей кожи.

— Я так люблю тебя… — шепчет едва слышно.

Выпрямляюсь и отдергиваю руку, будто не слова, а его тело обжигает.

Трясу головой:

— Что ты сказал?

Но Булат уже все, отъехал.

— Может, оно и к лучшему? — бормочу и снова принимаюсь за дело.

Еще раз засовываю пинцет в рану. Ахметов стонет, но больше не дергается. Пулю нахожу очень быстро, достаю и тут же принимаюсь обрабатывать кожу. Кровь течет сильнее, руки трясутся. Зашиваю специальной иголкой и ниткой. Получается рвано и некрасиво, но Булату сейчас явно не до красоты.

Его тело напрягается, руку сводит судорогой, она дергается.

Игнорирую. И ее, и свою поступающую истерику.

— Я, когда маленькая была, бегала на речку, — начинаю рассказывать то, что первым приходит на ум.

Делаю я это для себя или него — непонятно, но Булат затихает. Слушает, что ли? Глаза закрыты.

— У нас там знаешь, как красиво? Ивы, камыш. Маме не говорила, знала, что она заругает меня.

Стежок за стежком.

— Так вот, полезла я туда — и прямиком в водоворот.

Еще один. И еще.

— А я мелкая была, лет восемь мне было. Вытащили местные пацаны, видели, как меня закрутило.

Узелок. Все, как учила Прасковья.

— Домой к маме идти боялась. Думала, заругает. А она нет. Плакала только. Ребята ей все рассказали.

Убираю иголку на металлическую тарелочку, вытираю окровавленные руки.

— С тех пор я боюсь воды. Плавать так и не научилась, представляешь? Всего один неприятный случай, и я сдалась. Трусиха, да?

Несу какой-то бред, Булат не отвечает. Но мне и не надо. Его грудь уже более размеренно поднимается и опускается. Дышит спокойно, глаза закрыты, губы приоткрыты.

Следующие два часа я занимаюсь Булатом. Каждой его ранкой, каждой ссадинкой. Обмываю тело, стыдливо оставляя на нем трусы, хотя по-хорошему и там надо, но не могу.

Мне кажется, если он узнает, что я это делала, — разозлится.

Мочу тряпку в горячей воде, стираю с губ кровь. Кожа на губах сильно потрескавшаяся.

Разминаю в ложке антибиотик, даю Булату. По чайной ложке вливаю в рот воду.

— Давай, мой хороший. Так надо. Иначе будет плохо.

Мажу его губы специальной мазью, которую делает Прасковья.

— Вот так, — даже улыбаюсь. — Тебе еще девчонок целовать. Нельзя такой наждачкой.

И смеюсь как дура, а у самой в груди все сжимается.

Когда его тело полностью обработано, осматриваю проделанную работу.

— Ну вот. А говоришь — умереть! — фыркаю, будто он может услышать меня.

Зависаю взглядом на его теле.

Как через мясорубку пропустили. Во что ты ввязался? Явно же не в поход пошел.

Набираю в грудь воздуха, но он не идет дальше. Болит, зараза. Я и забыла про такую боль, а сейчас за него — болит. Обнять и плакать. Делаю шаг вперед, сажусь на стул перед ним, глажу по отросшим волосам, бороде.

— А что, мне даже нравится. Тебе идет. Знаешь, как говорят, подлецу все к лицу. Это про тебя.

Его волосы мягкие. Так странно. Мне всегда казалось, что у него жесткие волосы, а нет. Пропускаю их через пальцы. Его надо нормально искупать — факт. Но пока нельзя. Ссадины еще ничего, а вот то, что я зашивала, лучше не мочить.

Провожу кончиками пальцев по густым бровям, опускаясь ниже. Кладу ладонь на шею, туда, где бьется пульс.

— Вот и бейся, — шепчу ему.

Нехотя поднимаюсь со стула и принимаюсь наводить порядок. Часть тряпок в утиль, часть ставлю кипятиться. Инструменты тоже в обработку. Баночки и скляночки расставляю по местам.

Поднимаю подол сарафана и затыкаю его за пояс халата, принимаюсь мыть полы. Потом на улицу — сжигаю тряпки. И его одежду, и тряпки, которыми кровь обтирала.

Вечереет.

Смысла кормить Булата нет, от в отключке. Снова пою его, но теперь уже отваром. По чуть-чуть, по капельке. Себе делаю нехитрый бутерброд — вчерашний хлеб с сыром, завариваю травы. Быстро съедаю ужин и сажусь на табурет.

Сил нет. Но и спать уйти на кровать не могу.

Страшно за него.

Беру его ладонь в свою, так, чтобы пальцами чувствовать биение пульса. Кладу голову на свою руку и засыпаю.

Между сном и явью передо мной возникает образ Прасковьи и слышится мой голос:

— А делать-то что с ним?

Прасковья отворачивается к окну, но я успеваю заметить улыбку.

— Сама разберешься, что делать с ним. Старая интриганка.