Книжный бойфренд

23

ВЭЙЛ

Вечер с Розмари словно из сказки — почти нереальный, идеальный. Мы смеемся и обмениваемся особенными взглядами, понятными только нам двоим. Вино идеальной температуры, а мясо буквально тает во рту. Каждый кусочек, каждый глоток — именно то, чего можно желать в такой вечер. Однако… меня что-то тревожит.

В дальнем углу ресторана сидит беременная женщина. Обычно я не обращаю на такое особого внимания — беременных можно встретить повсюду. Но сегодня все иначе. Мой взгляд невольно тянется к ней, хотя я этого не хочу. Что-то в ней притягивает меня, словно магнитом.

Розмари замечает мое рассеянное состояние. Ее рука мягко ложится на мою, возвращая к реальности своим прикосновением.

— Вэйл?

Я встречаюсь с ее вопросительным взглядом.

— А? — бормочу я, проводя большим пальцем по тыльной стороне ее ладони.

— Я отлучусь в дамскую комнату, — говорит она, поднимаясь.

Я провожаю ее взглядом, пока она пробирается между столиками, но мысли тут же возвращаются к той женщине. Она сидит там, смеется со своим мужем, пьет сок и с нежностью поглаживает округлившийся животик. Кажется, они проводят чудесный вечер. И вдруг, без всякого предупреждения, я ощущаю, как что-то пробуждается внутри меня. Чувство, которое я годами успешно подавлял. Чувство, которого я никогда не хотел признавать.

Маленький мальчик во мне, которого все считали давно умершим, внезапно оживает. Этот мальчик, переживший столько боли и научившийся молчать, чтобы не сломаться, вдруг вырывается наружу, становясь центром этого момента.

Я ясно вижу его стоящим возле стола беременной женщины. Его глаза широко раскрыты, он смотрит на нее почти умоляюще, словно пытаясь понять, что значит быть настолько любимым. И тут я вижу свою мать — ее холодные глаза, резкие слова, детство, которое я пытался забыть.

Затем он оборачивается ко мне. В его взгляде — печаль, которую я только сейчас замечаю. Я бы солгал, сказав, что был счастлив в детстве. Но я никогда не осознавал, что такое настоящая грусть.

До сих пор помню свой первый день в школе. Мне было почти восемь лет — слишком поздно для ребенка моего возраста. Мои родители не записали меня в школу не потому, что забыли, а потому, что им было плевать. Отдел социального обеспечения в итоге добился моего поступления. Без них я, вероятно, никогда не переступил бы порог школы.

Каждое утро я шел пешком — всегда пешком, потому что родители не хотели платить за автобус. Чаще всего я уходил голодным, потому что дома никогда не завтракал.

В животе урчало от голода, но мне было все равно — всем было все равно. Зима выдалась особенно суровой. У меня никогда не было нормальной куртки, а зимнюю обувь я донашивал за другими. Мои ноги краснели и немели от ледяного ветра, который свистел в моих тесных ботинках.

Ботинки были настолько узкими, что пальцы ног постоянно соприкасались, и каждый шаг приносил ощущение, будто кто-то втыкает иголки в ступни. Дороги часто были скользкими, я постоянно поскальзывался, падал и снова поднимался. Это стало обыденностью. Боль в ногах постепенно превратилась в постоянного спутника. В каком-то смысле она напоминала мне, что я все еще жив, хотя давно хотел сдаться. Но легче от этого не становилось. Снег набивался в обувь, и вскоре носки промокали насквозь.

В школе я был тем мальчиком, который всегда был плохо одет, вечно опаздывал и не поднимал головы, когда другие дети хвастались новыми вещами. Иногда уборщик разрешал мне заглянуть в “сокровищницу” — склад старых вещей. Там хранились поношенные пальто, выцветшие свитера, изношенная обувь — все, что осталось от учеников, покинувших школу. Мне разрешали выбрать что-нибудь, чтобы пережить холода. От вещей пахло затхлостью, и они часто были не по размеру. Но это было лучше, чем ничего.

Однажды я нашел пару ботинок. Они почти подходили по размеру — куда лучше моей прежней обуви. Тогда я испытал что-то похожее на радость. Но когда я надел их в школе в первый раз, раздался издевательский хохот: — Это же старые ботинки Бена! Он закончил школу год назад!

Я промолчал. Что тут скажешь? Как обычно, я опустил голову и позволил насмешкам пролететь мимо.

Но самым страшным была тишина в доме. Ни приветствия, ни простого вопроса: — Как прошел твой день? Лишь холодные стены и полное безразличие. Вечера сливались в одно безликое пятно, и никому не было дела до тяжести в моем сердце. Порой я спрашивал себя: замечает ли кто-нибудь, как с каждым днем я все больше ломаюсь? Заглядывает ли кто-нибудь за маску молчаливого мальчика, который каждое утро идет в школу без завтрака и в тесных ботинках? Но нет, никто этого не замечал.

И вдруг в моей жизни появился человек. Наша соседка. Она очаровала меня с первой встречи — однажды увидела на улице и предложила подвезти до школы. На улице царил холод, но в ее машине все было иначе. Там было тепло, а ее голос — мягкий шепот вместо жуткого крика. Она все чаще подвозила меня, и однажды, чуть не плача, поделилась, что ждет ребенка. Они с мужем долго пытались, и наконец их мечта осуществилась. Я чувствовал себя особенным, словно стал частью этого счастья.

На Рождество они пригласили меня к себе, и тогда я впервые познал настоящую радость. Ведь именно они в первый и в последний раз подарили мне рождественские подарки. Это были новые ботинки, теплая зимняя куртка и перчатки — все по размеру. А еще, словно этого было мало, они преподнесли мне книгу, единственную цветную книгу в моей комнате. И теперь я мог говорить с другими детьми на одном языке.

Дом соседей сиял праздничными огнями — гирлянды мерцали в окнах, а воздух был наполнен ароматом свежеиспеченного печенья. Я сидел там, постепенно оттаивая, чувствуя себя по-настоящему желанным гостем.

Теплый свет из их окон проникал в наш дом, озаряя мой маленький мир, который в остальном оставался таким темным и пустым. Часто я стоял у окна и наблюдал, как они смеются и сидят вместе за столом.

Рождество никогда не было для нас праздником. В моем детстве не существовало Санта-Клауса — мама рано открыла мне глаза на то, что это всего лишь сказка.

— И даже если бы он существовал, — сказала она однажды, — он бы никогда не навестил такого, как ты. Эти слова оставили в моем сердце неизгладимый след, но в те короткие минуты, проведенные с соседями, боль словно утихала. Хотя бы ненадолго.

Помню, как они позвали меня, когда красили детскую для будущей малышки. Комната была залита светом, а стены окрашены в нежные розовые тона. Я постоянно представлял, каково это — найти свое место в этой семье, стать частью чего-то прекрасного.

Я ненавидел возвращаться в наш дом. Ненавидел тишину, пустоту, ощущение, что я всегда был всего лишь обузой. С ними я чувствовал себя другим — возможно, любимым или хотя бы желанным. Это не была детская влюбленность и не взрослая привязанность. Это было что-то среднее — невинное увлечение иллюзией дома, который не был моим, но который я так хотел бы назвать своим.

И вот настал этот день. У них родилась дочка. Они назвали ее Лия. Мне позволили быть рядом, когда они возвращались домой, позволили увидеть крошечные ручки малышки и ее нежную розовую кожу. Казалось, что теперь моя роль — быть ее старшим братом. Но вскоре все изменилось.

Внезапно я перестал быть желанным гостем. У них больше не находилось для меня времени. Снова и снова я слышал: — Лия сейчас спит, приходи в другой раз, — или, — мы уходим, сейчас не самое подходящее время. Я не понимал, что я сделал не так.

Мой мир, который только начал наполняться красками, снова погрузился во тьму. Дверь, которая едва приоткрылась для меня, внезапно захлопнулась. Я снова оказался снаружи. В холоде, невидимый и вновь одинокий.

До сих пор отчетливо помню момент, когда мама встала рядом со мной. Она наклонилась, в ее глазах читался холод, когда она прошептала: — Видишь? Ты никому не нужен. Дело не только в нас — дело в тебе.

Эти слова разорвали меня изнутри. Они проникли в самое сердце глубже, чем любые другие ее слова. Одним единственным предложением она разрушила все мои мечты о лучшем мире, о доме, полном тепла и уюта.

И вот я оказался между двумя мирами — одним, который никогда не желал меня видеть, и другим, который просто забыл о моем существовании.