Книжный бойфренд

44

ВЭЙЛ

Наблюдаю за ней, пока она сражается с собой, пытаясь набраться смелости написать первые слова. Эти сокровенные мысли, запертые глубоко внутри, о которых никто не должен узнать. Ее нерешительность очевидна, как и боль, бушующая в душе. Но потом она начинает. Медленно, дрожащей рукой, но чем глубже погружается в себя, тем быстрее льются слова. Одна строка следует за другой. Вскоре первый лист заполнен, и она переворачивает его, продолжая писать.

— Все хорошо, моя королева, — думаю я, глядя на ее слезы. Каждая капля причиняет мне боль, но я знаю — это часть процесса исцеления. Скоро она поймет: то, что она делает сейчас, принесет ей завершение, в котором так долго нуждалась. Достойный, справедливый финал. И я отомщу за каждую ее слезинку.

Когда она заканчивает, с громким стуком бросает ручку на стол рядом с исписанным листом. Тут же закрывает лицо руками, словно хочет спрятаться от всего мира. Но я знаю: она только что совершила самый смелый поступок. Она такая храбрая, настоящий боец. Неудивительно, что она — исключительная женщина.

А я? Я горжусь ею. Но нам предстоит идти дальше. Мы еще далеки от цели.

— Правда или вызов? — повторяю я, пока она прячет лицо в ладонях. Она хочет скрыться, хотя в этом нет никакой нужды. Но затем она медленно опускает руки и смотрит на меня глазами, полными слез. Ее голос дрожит, когда наконец отвечает: — Правда.

Я чувствую, как ее сопротивление игре тает, как она все больше поддается моей воле.

— Для тебя было полезно это написать и прийти к собственным выводам?

Она тихо всхлипывает, в глазах читается усталость. Но медленно кивает.

— Это было больно… Но словно стало легче, — признает она.

Я достиг желаемого. Она наконец открылась, сделала то, что было необходимо. И теперь… теперь я могу сделать следующий шаг.

— Правда или вызов? — спрашиваю с нетерпением.

— Правда, — отвечает она почти автоматически, но я улыбаюсь и качаю головой.

— Так не пойдет. Нужно чередовать, — подталкиваю ее. — Ну же, Розмари, давай сделаем следующий шаг.

Она колеблется секунду, затем соглашается: — Вызов.

Время пришло. Я наклоняюсь вперед и опираюсь на стол, впиваясь в нее взглядом.

— Попроси меня достать книгу из-под салфетки и прочитать главу, — требую я.

Между нами повисает тяжелое молчание. Секунды тянутся бесконечно. Ее губы дрожат в поисках слов.

Я так долго ждал этого момента. Знаю — ей страшно, но я сейчас рядом.

Она делает глубокий вдох, плечи медленно поднимаются и опускаются в попытке собраться с силами.

Вижу, как тяжело ей дается каждый шаг, и все же она поднимается. Падает и снова встает. Настоящий боец. Мой боец.

— Пожалуйста, достань книгу из-под салфетки и прочитай мне главу, — наконец просит она. Ее голос дрожит, но слова вырываются наружу. Она прекрасно играет в эту игру и понимает — выхода нет.

С медленной улыбкой снимаю салфетку. Книга, которую достаю, завернута в черный конверт. Я специально упаковал ее, чтобы подольше сохранить напряжение. Чтобы она не бросилась наутек.

Но у меня есть ощущение, что она уже догадывается: грядущий момент — нечто большее, чем просто игра.

То, что я собираюсь прочитать… ее разрушит. Я в этом уверен. Это доведет ее до предела эмоциональных возможностей. Но после… после она станет цельной. Законченной. Все это — часть плана. Она должна пройти через эту боль, через тьму, чтобы я смог вывести ее на свет.

Медленно открываю книгу, проводя пальцами по страницам, словно уже перечитывал эти слова бесчисленное количество раз. Она написала это и теперь готова пережить заново в последний раз.

Сегодня светит солнце, у нас дома собрались семья и друзья. Но я не люблю такие дни. Потому что когда они приходят, случаются всякие неприятности.

Замираю на мгновение, вглядываясь в слова на странице. Даже мне тяжело читать написанное. Ощущаю боль, исходящую от каждой строки, чувствую гнев и страх, заключенные в этих словах.

Я в ярости. Но разве это нормально? Что мне делать, дорогой дневник? Мне так страшно. Вчера вечером он пришел ко мне, пока бабушка спала. Он пригрозил, что если я кому-нибудь расскажу об этом, то он усыпит моего пса Мафина.

— Прекрати, — шепчет она, застыв словно статуя и глядя на меня так, будто увидела призрака.

Дорогой дневник, знаешь ли ты, что есть нечто еще более отвратительное, чем его прикосновения? Это его губы на моих губах. Это так гадко. От него пахнет сигаретами, а иногда и алкоголем. Но сегодня он подарил мне нового плюшевого медведя и ночную сорочку. Он сказал, что в ней мне будет удобнее рядом с ним. Я не хочу этого, дорогой дневник. Но если я скажу ему об этом, случится что-то ужасное. Он сказал, что никто не поверит ребенку, но ему, моему дедушке, все поверят. А меня отошлют в детский дом.

Я чувствую ее боль, но игнорирую просьбу и продолжаю читать.

Прости, моя королева, сейчас мы пройдем через это вместе.

Вижу, как она борется с собой, как ужас охватывает ее при этих воспоминаниях. Ее глаза стекленеют, она едва держится на ногах. И именно это ей необходимо. Страх на ее лице очевиден. Я знаю, как сильно это ее ранит, и сейчас — самый подходящий момент.

— Дорогой дневник, — произношу чуть тише, потому что и сам испытываю ярость и боль.

Он избавился от моей окровавленной сорочки, пообещав купить новую. А сегодня я обнаружила четырехлистный клевер, который, несомненно, принесет мне удачу.

Мой дорогой дневник, он сказал, что в девятилетнем возрасте вполне естественно проявлять нежность к дедушке, даже если это причиняет боль. Завтра к нам придут его приятели, и он собирается устроить праздник в саду. Он даже заказал для меня надувной замок.

Слышу тихое всхлипывание с другого конца стола, но не останавливаюсь. Мои глаза прикованы к тексту, и я продолжаю читать.

Атмосфера между нами становится невыносимой. Чувствую на себе ее пустой взгляд, ощущаю тяжесть ее эмоций, которая стеной встает между нами. Но я обязан продолжать.

Эти мрачные воспоминания, какими бы жестокими и болезненными они ни были, должны выйти наружу.

Она сидит неподвижно. Еще немного, и все закончится. Она должна встретиться лицом к лицу со своими демонами, должна пережить правду, чтобы наконец освободиться от них.

— Между этими двумя записями прошло три недели, — тихо произношу и смотрю на нее. Она качает головой, в глазах читается мольба.

— Пожалуйста, не читай это, — шепчет она, и ее голос разрывает мне сердце. Но я должен. Я обязан это закончить, даже если это сломает ее, и даже если это уничтожит меня. Я чувствую ее боль каждой клеточкой своего существа.

Цветок клевера не принес мне удачи. Все случилось наоборот. Их было четверо. Мой дедушка запер меня наверху в моей комнате. Там есть еще один туалет, которым раньше пользовался только он. Он называл его “мужским” туалетом, и бабушка всегда знала, что он пробудет там дольше. Его друзья говорили своим женам, что им нужно в мужской туалет, а сами шли в мою комнату. Они всегда называли меня Рози. Я больше не хочу, чтобы меня так называли.

Дорогой дневник, я больше не буду писать, потому что не знаю, буду ли я завтра еще жива.

Я заканчиваю, и в этот момент во мне вспыхивает гнев. Когда произношу последние слова, что-то надламывается внутри. Гнев поднимается, словно бушующее пламя, охватывающее все тело.

Смотрю на нее, на мою Розмари, которая сидит так тихо, словно стала лишь своим отражением. Она выглядит отстраненной, будто ее разум находится в другом месте.

— Вот ублюдок! — внезапно взрываюсь и швыряю дневник через всю комнату.

Но затем вижу ее — она сидит неподвижно, полностью погруженная в себя. Ее тихие всхлипы разрывают мне сердце, и я бросаюсь к ней, обнимая так крепко, словно могу защитить от боли, переполняющей ее в этот момент.

Она плачет — так громко и мучительно, что каждая слезинка, кажется, разбивает ее только сильнее. Ее плач разрывает мою душу, и я обнимаю ее еще крепче, не желая отпускать, пока ее не покинут страдания.

Никогда больше.

Ее плечи содрогаются от рыданий, голос срывается, а я продолжаю ее обнимать.

— Все кончено, — шепчу я, но слова до нее не доходят, поскольку боль крепко держит ее в тисках.