Красавица и свекровище

Глава 19

Ирина

Кроссы сорок пятого размера — это мог быть только Кит. У Змея была изящная аристократическая ножка тридцать девятого, при вполне приличном росте в метр восемьдесят. Да и с чего бы ему прохлаждаться у меня в рабочее время?

— Мам, ты? — прилетело из гостиной.

— Нет, Дед Мороз. Мог бы и выйти навстречу, — проворчала я, сменив туфли на тапки и заглянув в комнату.

— Не мог, — возразил Кит, сидящий в кресле и методично наглаживающий Моню. — У меня психотерапевтический сеанс.

— Уже? — хмыкнула я. — Укатали сивку крутые горки? Быстро.

Кота когда-то принес домой Кит. Отбил у собак, которые успели оторвать ему только одно ухо. Поэтому котик был не маминым мальчиком, а Китовым. Разумеется, это порождало массу шуток про кота и кита со специфическим акцентом, которые сами собой иссякли пару лет назад. Понятно почему.

— Все сложно, — отозвался Кит с обреченностью экзистенциального философа.

— Есть будешь?

— Буду.

Я ушла на кухню, быстро разогрела ужин, накрыла на стол. Кит и кот пришли на запах котлет. Монька не признавал специальной кошачьей еды, требовал человечьей, причем готов был трескать что угодно. Тушеная капуста с перцем? Давайте. Свекольный салат с чесноком? За милую душу. Ну а за котлету и вовсе готов был продать маму, папу и родину.

— Я просто приехал порекла… релаксировать, — сказал Кит, проворачивая на пальце обручальное кольцо. — В тишине.

— Извини, что помешала, — хмыкнула я, накладывая ему на тарелку пюре.

— Ты мне никогда не можешь помешать.

— Польщена.

— Да брось, ты же знаешь. — Он хищно вонзил вилку в котлету, глядя, как Моня дербанит в миске свою добычу.

— Допустим, так было не всегда.

У нас действительно были периоды глубокого взаимонепонимания. Он обижался, уходил, хлопнув дверью, а я грызла себя и считала ужасной матерью. Папа уверял, что это возрастное и пройдет, что я в этом возрасте тоже была сущим кошмаром. Что все подростки проходят через отрицание авторитетов, это нормально.

Кит пожал плечами и уткнулся в тарелку, задумавшись о чем-то своем.

— Мам, мы с Люсей ездили к бабушке, — сказал наконец, поморщившись. — И мне это не нравится.

— Что именно? — уточнила я.

— Люська явно что-то задумала. Это ее инициатива была — съездить в гости.

— Собственно, почему бы и нет?

— Она так мела перед ней хвостом, что я прифигел маленько. Она так себя ведет, когда ей что-то очень сильно нужно.

У меня были на этот счет кое-какие соображения, но я решила пока оставить их при себе. А вот Китову нелояльность отметила. Равно как и желание порелаксировать подальше от молодой супруги. И снова пришла мысль о том, что этот брак обречен изначально. А с ней и недоумение — зачем?

Да нет, я все понимала, конечно. Он рос без отца — как я без матери. И каким бы прекрасным ни был второй родитель, все равно никуда не деться от ощущения пустоты. Ну а Кит вообще с ранних лет отличался какой-то обостренной чувствительностью. И наверняка он не хотел такого своему ребенку. Должен был хотя бы попытаться.

Я снова вспомнила тот февральский вечер, когда его отец еще раз с ноги распахнул дверь в мою жизнь. И как крутилась в голове навязчивым рефреном одна и та же мысль: сказать или нет.

В ресторане нас встретила кукольной внешности блондиночка и отвела в крохотный зальчик на три стола, два из которых были свободны. По пути она пристально разглядывала меня и даже не пыталась этого скрыть.

Мы сидели друг против друга, что-то ели, пили терпкое вино, разговаривали так, словно нажали когда-то на кнопку паузы, а теперь продолжили с того же места. Он точно так же меня раздражал — и точно так же к нему тянуло. По блеску его глаз в прищуре, по тому, каким эхом все внутри отзывалась на него, было очевидно: вечер закончится томно.

А что потом?

Потом — это будет потом, отмахнулась я. А сейчас…

Чем меньше вина оставалось в бутылке, тем чаще мы возвращались к «а помнишь?..» Внешне безобидно: а помнишь, мы ездили на Красную поляну? А помнишь, кормили лебедей в Дендрарии? Но за всем этим стояло совсем другое «а помнишь?..»

А помнишь, мы трахались, как кролики?

Его рука легла на мою — тяжело, горячо. Губы приоткрылись сами собой — чтобы он тут же накрыл их своими, так же плотно и жарко. И язык проскользнул между ними — так забыто-знакомо.

Я снова тонула в черной воде и выныривала из нее, чтобы глотнуть воздуха. Из ниоткуда появился официант с тачпадом, а на улице уже ждало такси. Кажется, я не дала ему ни малейшей возможности соблазнить меня — просто свалилась в руки, как перезревший персик. Как и двадцать лет назад.

Литейный — он что, здесь живет? Ничего себе! Парадная лестница, площадка, где хоть в бадминтон играй, прихожая с тем особым запахом старинных домов, который ни с чем не перепутаешь.

Ой, да не все ли равно, потому что сейчас…

И оказалось, что я ничего не забыла. Ни один мужчина потом не целовал, не ласкал меня так, как он. Ни с кем не было так жгуче хорошо. Только тогда я этого еще не знала — что больше так не будет. Поэтому и отказалась от него легко, позволив раздражению взять верх.

Его пальцы, губы, язык — они были везде, и я умирала от его прикосновений, плавилась под ними, растекалась счастливой липкой лужей. И хотелось еще, еще…

— Да, сегодня святой Валентин постарался, — сказал Димка потом, когда мы лежали расслабленно и все вокруг плыло в звонкой истоме. — Черта с два ты от меня теперь сбежишь.

Пора сдаваться, вздохнула я. Даже если после этого сбежит он сам.

— Дим, мне надо тебе кое-что сказать. Очень важное.

— Только не говори, что торопишься домой, к мужу и детям. — Он приподнялся на локте и посмотрел на меня.

— Нет. Я не замужем. А сын есть. Ему двадцать. И это…

— Двадцать? — переспросил он ошарашенно.

— Будет. В мае. Это твой сын.

Он смотрел на меня и хлопал глазами. Мне показалось, что очень долго. А потом простонал:

— Твою мать…

И расхохотался, уткнувшись носом в подушку.