Красавица и свекровище

Глава 68

Людмила

— А схваток-то и нет, — говорит врач, бесцеремонно и очень больно засунув руку мне между ног. По ощущениям — по локоть. А мне — по самые гланды. — И раскрытие так себе. И воды еще полно. Сейчас спустим и окситоцинчиком.

К горлу подступает тошнота. И ужас. Читала я про этот окситоцинчик. Что это офигеть как больно. А обезболивание могут и не сделать.

Но ему, походу, глубоко наплевать. У всех праздник, а он дежурит. Рожать-то я должна была со своей врачихой, где-то через неделю. Мама ей позвонила, но она куда-то уехала. Хорошо, хоть в клинику привезли, а не в государственный роддом. С государственным я уже знакома.

— Там это… Ашерман, — говорит ему под руку акушерка.

— Да знаю, — морщится тот. — Операционную предупреди, что может кровь понадобиться.

— Может, кесарить сразу?

— Слушай, а может, ты без меня справишься? — огрызается врач, молодой, кстати, парень, вряд ли старше тридцати. — А я пойду шампусика бахну. Умные все такие. Сама родит как миленькая.

Хочется напомнить, что я здесь и пока еще не умерла, но лучше не рисковать. Промолчать. Я сейчас от него завишу. От него и от этой умницы.

— Муж будет на родах? — спрашивает акушерка.

— Нет, — отвечаю и вскрикиваю, потому что под рукой врача внутри обжигает болью.

— Ну-ка тихо! — Он повышает голос. — Я еще ничего не делал, только пузырь проткнул. Как рожать-то будешь, нежная фиалка?

Это и мне хотелось бы знать. И, кстати, почему он обращается ко мне на «ты»?

Врач давит на живот, вода стекает в лоток. К концу этой пытки мне хочется только одного: сдохнуть. Акушерка помогает слезть со стола, ведет в соседнюю комнату — предродовую. Там укладывает на кровать, ставит капельницу.

— Если повезет, то к вечеру родишь.

К вечеру?! Если повезет?! Сейчас еще ночь, потекло-то сразу после полуночи. Зашибись год начался.

Лежать неудобно, толком не повернуться. Ребенок в животе словно взбесился, вертится как заведенный, то и дело что-нибудь больно прижимая. На последнем узи наконец точно сказали, что это мальчик. А мне абсолютно все равно. Ребенок и ребенок. Я до сих пор не могу до конца осознать, что скоро это будет не возня в животе, а реальный младенец.

Я как будто сломалась, когда мой судебный иск удовлетворили. Нет, наверно, даже не тогда, а когда получила на карту первые алименты. Десять тысяч и еще какую-то мелочь. Пуш с экрана словно показывал язык: на, дура, подавись. Захотелось плюнуть на все и убежать на край света. Вот только если бы можно было живот отстегнуть и оставить дома. Пусть рожает кто хочет.

С Ником мы больше не виделись, не разговаривали. Иногда накрывало недоумением: я что, правда замужем? А ведь нравился когда-то. Даже казалось, что люблю. Хотя на самом деле не было ничего, кроме улетного секса. Абсолютно чужой человек.

Открывается дверь, входит мама.

— Ну где ты была? — хнычу я, пытаясь лечь поудобнее и не выдернуть из руки иглу.

В скорую ее со мной не пустили. Сказала, что приедет на машине. Долго добиралась. А отец дома остался, не поехал.

— Да разговаривала тут с врачами, с сестрами.

— Будешь со мной? На родах?

— Ну если хочешь.

Похоже, не хочет она сама, но куда деваться. Остается.

Начинаются схватки, сначала слабые, потом все сильнее и сильнее. Скоро уже невозможно терпеть. Заходит врач, снова залезает в меня рукой, кривится недовольно.

— Плохо раскрывается. Не скоро еще.

— Эпидуралку будете делать? — спрашивает мама.

— С ее анамнезом не показано, — говорит как топором рубит. Прямо прется от своей важности. — Придется потерпеть.

Тебя бы так заставить потерпеть, козел!

Время словно застыло. Начинаю скулить при каждой схватке, потом уже орать.

Господи, как же больно! Если бы могла только представить это, никто бы меня не остановил, пошла бы на аборт — и плевать, что никогда уже не будет детей. На фига ж они нужны, эти дети, если от них такие мучения?!

Заглядывает акушерка.

— Людмила Алексеевна, там ваш муж приехал.

— Какого хрена? — ору так, что в глазах темнеет. Наверно, на улице слышно. Тем более как раз подваливает очередная схватка. — Пусть катится на хер!

Мама встает и выходит. Видимо, пообщаться с любимым зятем. Потом возвращается и говорит, что Ник хочет присутствовать при родах.

— Ни за что! — цежу сквозь зубы. — Пусть проваливает.

— Это ведь его ребенок.

— А мне плевать. Если так интересно, пусть в коридоре ждет.

Акушерка слушает с любопытством. Ну как же, бесплатный цирк.

— Хорошо, — говорит, — я ему скажу.

Кажется, что внутри не ребенок, а огненный шар из бешенства. И так погано, еще и Ник приперся. Уж точно не ради меня.

Скорей бы уже, нет сил больше терпеть. Между схватками словно проваливаюсь в какие-то ямы. Там хорошо, темно. Только передышки все короче. Боль безжалостно выдергивает из темноты, скручивает, рвет.

— Ну ладно, идем рожать, — говорит врач, в очередной раз засунув в меня руку.

К его подбородку прилипли иголочки укропа — что-то ел. Ах, извините, что помешала.

Иду в родовую, акушерка помогает забраться на стол.

— Будет схватка, начнешь тужиться, — приказывает врач. — Только по моей команде, иначе порвешься и внутри, и снаружи. Давай!

Пытаюсь выдавить из себя ребенка и на пике боли чувствую такое бесконечное, космическое одиночество, что слезы текут ручьем.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть все это уже закончится. Мне все равно, что будет дальше, но я больше не могу.

— Так, давай, тужься!

Еще раз. И еще. И еще. И… что-то огромное выскальзывает из меня.

Как будто выла автомобильная сигнализация и вдруг замолчала.

Все закончилось. Меня накрывает дикой усталостью и равнодушием.

Рада ли я? Нет. Мне все равно. Я больше ничего не чувствую.

Словно сквозь туман вижу Ника, который держит на руках ребенка. На меня даже не смотрит — а мне все равно.

Уйдите все, оставьте меня в покое.

Акушерка предлагает сфотографировать нас троих на телефон. Ник отказывается, просит сфоткать его с ребенком. А мне — все равно!

Ребенка кладут мне на живот. Наверно, я должна что-то там испытывать, какую-то материнскую радость. Но, похоже, я этого лишена в принципе. И этот младенец, часть меня, не вызывает ничего, кроме желания, чтобы его поскорее убрали.

— Забери его, — прошу Ника.

Акушерка с непроницаемым лицом куда-то уносит ребенка, а я повторяю, с трудом шевеля языком:

— Забери его. Совсем. Себе забери. Я согласна на развод.

Ник молча смотрит на меня, и мне становится страшно, что он откажется.

Я так упиралась, говорила ему, себе и всем, что ни за что не соглашусь, пусть даже просто назло. А сейчас хочется умереть от одной мысли, что ребенок может остаться со мной.

— Спасибо, Люся. — Наклонившись, Ник целует меня в лоб. — Конечно, заберу. Выйдешь отсюда, и мы все оформим. А сейчас отдыхай.

Он выходит, и я погружаюсь в блаженный сон.

Все закончилось. Все позади. Начался новый год — и моя новая жизнь.