Красавица и свекровище

Глава 24

Людмила

— Дед, ну а я-то чем могу помочь? — то ли расстроенно, то ли рассерженно спрашивает в трубку Ник. — Ну и что, что он мой отец? Мы с ним знакомы-то всего несколько месяцев. И уж точно я не собираюсь вмешиваться в их отношения.

Я острю уши, но Ник это замечает, выходит из комнаты и прикрывает дверь. Подкрадываюсь к ней на цыпочках и прижимаю ухо к щели, но так толком ничего и не слышу. А что и удается расслышать, то не понимаю. И едва успеваю отскочить, когда Ник возвращается.

— Что-то случилось? — интересуюсь, изображая искреннее сочувствие.

— Мать с отцом поссорились, — кривится он.

— Из-за чего?

— Понятия не имею. И дед не знает. Но мать сильно переживает.

— И он хочет, чтобы ты стал… это… третейским судьей?

Я не знаю, чем третейский судья отличается от обычного, но звучит внушительно.

— Он хочет, чтобы я поговорил с отцом, но я сказал, что не буду. Еще не хватало только, чтобы со всех сторон оказался крайним. И вообще дети не должны вмешиваться в личную жизнь родителей.

— Ну да, — ядовито замечаю себе под нос. — Это только родители могут вмешиваться в личную жизнь детей.

— Люсь, ну хватит! — Ник повышает голос. — Что ты несешь? Кто в твою личную жизнь вмешивается? Твои родители? Или мои?

— Хочешь сказать, твоя мамочка тебя не отговаривала на мне жениться? Вот и ей тоже прилетело. Кармический бумеранг не шутка.

— Дура! — бросает он и выходит, бахнув дверью.

Значит, дура, да? Вот так, значит? Ну держись, Никита!

В школе я ходила в драмкружок. Особыми талантами, может, и не блистала, зато заплакать могла в любой момент, если требовалась по роли, причем очень натурально. Для этого достаточно было лишь начать себя жалеть. Вот и сейчас я занялась этим, тем более поводов для этого хватало. Хоть прямо обжалейся.

Правда, немного мешало злорадство в адрес кобры свекровищи.

Что, съела? Отлились кошке мышкины слезки? Вот бы они рассорились так, чтобы и не поженились. Пусть сидит и лапу сосет.

Заметив, что улыбаюсь, решаю отложить это на потом, и снова принимаюсь старательно себя жалеть. И уже через пару-тройку минут чувствую себя настолько несчастной, что слезы текут сами собой.

Сначала я всхлипываю тихо, потом все громче и громче. Ник не реагирует, и это только добавляет мне жалости к себе.

Я тут стараюсь, давлюсь, а ему хоть бы хны. А я, между прочим, беременна, мне нельзя нервничать. А ему плевать! Ну что за свинья?

Неужели не слышит?!

От злости я уже рыдала в голос, до икоты, нисколько не притворяясь. И ноль эффекта. Видимо, надо было переходить к следующему акту.

Как бы упасть осторожно, чтобы себе не навредить? Только выкидыша не хватало для полного счастья.

Аккуратно укладываюсь на пол, стучу ногами об пол и замираю, уткнувшись носом в пол. Неужели и это не сработает?

Несколько томительно долгих секунд, и я слышу шаги. Ник открывает дверь, и я, затаив дыхание, изображаю глубокий обморок.

— Кретинка! — цедит он сквозь зубы, поднимает меня и кладет на диван.

Хлопает по щекам, тормошит, а потом берет телефон и вызывает скорую.

Ну и кто тут, спрашивается, после этого кретин?

Ничего не остается как «прийти в себя».

— Голова закружилась, — бормочу, изображая крайнее страдание.

— Ну вот врачу и расскажешь, что у тебя где закружилось. А заодно зачем этот цирк устроила.

— Какой же ты гад, Никита! — всхлипываю я. — Хоть бы о ребенке подумал.

А вот это, пожалуй, лишнее, потому что его агрит мгновенно.

Подскочив к дивану, он наклоняется и сгребает меня за ворот.

— О ребенке? — шипит в лицо. — А ты о нем думаешь, плесень? Можешь продолжать. Только учти, в следующий раз вызову психперевозку.

— Дай мне телефон! — требую я.

— Зачем?

— Такси закажу. К родителям поеду. Или думаешь, буду все это дерьмо терпеть от тебя?

— Валяй, — Ник протягивает мне телефон. — Когда твой папаша узнает, что ты вытворяешь, он тебя в клетку посадит.

— Сволочь! — Меня срывает окончательно. — Стукач херов! Ненавижу тебя!

— Боже, сколько пафоса! О, это за тобой.

В дверь звонят, и он уходит открывать. Я даже высморкаться не успеваю, как в комнату входит молодой парень в синем медицинском костюме, чуть постарше нас. Ник маячит за его спиной, докладывая, что я упала в обморок.

— Просто так, без всякой причины? — скептически уточняет этот недодоктор, разглядывая мою зареванную физиономию.

— Голова закружилась, — бормочу я.

Он прости обменку, потом щупает мне живот, снимает кардиограмму.

— Тонуса нет, — говорит, собирая свой ящик. — Боли, кровянистые выделения?

— Не знаю.

— Ну так узнайте.

Приходится, умирая от стыда, заглядывать в трусы, прямо при нем.

— Короче, — поворачивается парень к Нику, — показаний для госпитализации не вижу. Обычная гормональная перестройка первого триместра. Пусть полежит сегодня. А в следующий раз нашатырь в помощь. Всего доброго.

Проводив врача, Ник возвращается и останавливается на пороге комнаты. Я отворачиваюсь, носом в спинку дивана.

— Еще раз такое устроишь, я тебе и правда психиатрическую бригаду вызову, — обещает он и добавляет: — Истеричка.

Я так и лежу до самого вечера. Ник ко мне больше ни разу не заходит. Даже не спрашивает, буду ли ужинать, ест один. Проголодавшись, выхожу на кухню и громко делаю бутерброд. Вдруг прибежит проверить, правильную ли еду я ем, но нет. Не приходит. А когда прихожу ложиться спать, забирает подушку, одеяло и уходит в гостиную.

Я ворочаюсь без сна, молча давлюсь злыми слезами и пытаюсь утешать себя злорадством в адрес его маменьки, но это уже не работает.

— Да пропадите вы все пропадом! — говорю я вслух и проваливаюсь в рваный дерганый сон.