Красавица и свекровище

Эпилог

Дмитрий — Змей

Приподняв голову, Мишка посмотрел на меня, глаза в глаза. С каким-то особым смыслом. Словно отправил телепатограмму и уточнял: ну как, есть прием?

Он лежал у меня на груди. Ну или на животе, неважно — у мужчины всё грудь, что выше пояса. Лежал, уткнувшись носом, периодически поднимая голову. Ему уже исполнилось два месяца, и операцию эту он вполне освоил. Судя по блаженной улыбе, ему это нравилось. А уж как нравилось мне!

Меня вообще перло от него невероятно. Я даже представить себе не мог такого два месяца назад, когда мы забирали его из клиники.

В новогоднюю ночь Кит заявил, что поедет туда, но мы с Иркой не были уверены, нужно ли это. И все же Кит не был бы Китом, если бы не настоял на своем. Тогда мы поехали в город втроем, а Григорий Алексеевич с дамой остались ждать новостей на даче. К счастью, гайцы ловили рыбу где-то в других местах, иначе эта поездка обошлась бы нам в кругленькую сумму. Я выпил тогда меньше всех, но и этого вполне хватило бы на лишение прав. Однако небо было на нашей стороне.

В клинике пришлось долго названивать в звонок, пока не появилась какая-то сердитая сторожиха. Узнала, что мы к роженице, — смягчилась, впустила. Кита куда-то увела, мы остались в вестибюле.

— Знаешь, что я загадала? — спросила Ирка, изучая ассортимент кофейного автомата. — На Новый год?

— Чтобы Люська перестала упираться и согласилась на развод?

— Ну… с тобой неинтересно, Змей, — разочарованно протянула она. — Ты все знаешь. Да. И чтобы ребенка отдала.

— Неинтересно, да? — я изобразил возмущение. — С медведом интереснее было?

Я знал, что медведа она и так будет вспоминать до конца дней, и все равно не смог удержаться, чтобы не приплести его.

Ирка зашипела и выпустила когти, но ответить не успела, потому что вернулся Кит. Сказал, что еще не скоро, что Люська видеть его не желает, но Майя посоветовала ждать, пока ребенок не родится: мол, потом ей будет уже не до чего.

— А вы поезжайте домой, — сказал он. — Вам-то что здесь сидеть?

Мы согласились и уехали. Правда, спать так и не легли — слишком уж было нервно. Ирка по своей психоватой привычке полезла в тотализаторы, но ставок в новогоднюю ночь оказалось так мало, что мы сели играть в детское лото с картинками. На раздевание.

— Не играли так в детстве? — спросил я, когда рассвело и все уже было снято. — Кто проиграл, тот трусы снимает и всем свое добро показывает.

— Наверно, все играли, — фыркнула она. — Но никто не признается. Только вот засада, трусы-то мы уже проиграли. Снимать больше нечего.

— Ну а дальше можно играть на всякие неприличные, но страшно приятные штуки. Надолго хватит.

Но я ошибся. Сильно надолго не хватило. Не неприличных штук, а нас самих, потому что притормозить мы не смогли и спустя какое-то время, забыв про лото, трахались как кролики. Вот за этим занятием нас и застал звонок Кита.

— Пацан, — сказал он таким голосом, словно пробежал стометровку. — Три двести на полметра. А еще Люська согласна на развод. И ребенка отдать.

Небо в эту ночь определенно было на нашей стороне!

Я боялся, что Люся очухается и передумает, но нет, к выписке все осталось в силе. Из клиники Майя с Алексеем забрали ее домой, а Кит увез Мишку к себе. Первое время, пока все не утряслось, мы с Ирой жили там, да еще каждый день приезжала Майя. Для меня все было в диковинку, но девочки справлялись ловко и показывали Киту, а тот оказался способным учеником. А чтобы парень не рос чистым искусственником, нашли кормящую маму поблизости, которая с радостью продавала излишки молока.

— Все, — заявил Кит через неделю, — можете отчаливать, мы выживем. Буду звать на помощь, если что.

Няньку решили пока не брать. На работе Кит оформил декретный отпуск, а если ему надо было куда-то уехать по учебе или еще по каким-то делам, с Мишкой оставался тот из нас, у кого имелась возможность. Чаще я, реже Ира или Майя. Забавно, но они почти подружились и даже иногда ходили куда-то вместе. Дед Гриня тоже не оставался в стороне, отношения у нас с ним сложились самые теплые.

Два раза мы ездили с Мишкой в пансионат к матери. Один раз с Китом, второй… с Ирой. Она сама захотела. И они там даже о чем-то побеседовали тет-а-тет минут пять, пока Юрий Робертович тискал Мишку.

— Я ей сказала, что дружба у нас вряд ли получится, но и войны не будет, — пояснила Ира, когда мы возвращались.

— Аллилуя! — кивнул я и перекрестился.

Что касается Люси, на следующий день после выписки из роддома она подала заявление на развод, причем жительство ребенка просила определить с отцом. Это, конечно, был не самый стандартный вариант, и в суде ее пытались образумить, но мы уже знали, какой она может быть упертой. Не понадобилось никаких разбирательств и сроков на примирение, через месяц их благополучно развели.

— Ты бы подумал о лишении родительских прав, — посоветовал я. — Это сейчас ей ребенок не нужен, а в старости запросто может потребовать содержания и всего такого.

— Я подумал, пап, — недобро усмехнулся Кит. — Это очень непросто, тем более я отказался от алиментов. Нужно как минимум злостное уклонение от родительских обязанностей в течение длительного времени. Которое еще надо доказать. Вот и будем их копить — доказательства. Но знаешь, если вдруг у нее что-то проснется и она захочет в Мишкиной жизни участвовать, я не буду запрещать. Лишь бы не вредила.

У меня были на этот счет свои соображения, однако озвучивать их я не стал. По крайней мере, за два месяца Люська ни разу не только не объявилась, но даже не позвонила. Никому из нас. Если верить Майе, то и у нее о сыне тоже не спрашивала. От родителей она съехала на съемную квартиру, но те согласились содержать ее только на время учебы.

— Все, пап, я побежал. Смесь в шкафу, молоко в холодильнике, подгузники…

— В комоде. Не учи отца ебацца.

Фыркнув, Кит испарился, а я подумал, что на самом-то деле поучиться мне было чему. Потому что вот это вот все, малышовое, прошло мимо меня. Я получил уже готового наследника, совершеннолетнего, хотя и не совершенно умного.

Но если по чесноку, чем я был лучше в его возрасте? Да ничем. Только о девках и думал. Ну да, учился, но так… фоново. Мажорничал, гнул пальцы, сорил отцовскими деньгами. Макаровка — тогда это был бренд. Правда, я старался умалчивать, что учусь на речника, а не на моремана. Речник не так понтово. Ирка еще при знакомстве спросила, почему речник, но я не ответил.

Да потому что дед уже тогда задумал прибрать к рукам всю малую питерскую навигацию, а меня в перспективе посадить за штурвал. Вот и пошел Дима сначала в Речку, а оттуда на речфак Макаровки. И ведь наверняка у него получилось бы, если бы не умер. Отец, увы, был слабоват и едва не пустил все по ветру. Судоходная компания чуть не обанкротилась, маломерки начали расползаться. Получив наследство и вникнув в дела, я схватился за голову. Компанию со всеми присосками продал, сосредоточился на речке. Что мог, то собрал, но о монополии, конечно, можно было забыть.

Въебывал как проклятый, а в голове крутилось, что некому все это оставить. Мне всегда хотелось сына — чтобы дружить с ним и вместе заниматься делами. Но когда выяснилось, что Светка бесплодна, мечта накрылась тазиком. Усыновить или найти сурмаму она не хотела.

Спрашивается, что мешало мне потом жениться снова?

Хороший вопрос. Наверно, просто не встретил ту, от которой хотел бы детей. Или хотя бы с которой вместе мог растить ребенка. Думал, что так и останусь один, перебиваясь случайными подружками.

Пока не вошел в кабинет злобной рекламной суки Ирины Григорьевны Стрешневой, с которой не один раз лаялся по телефону. Мои продажники устали от этой конторы и предлагали найти другую, но я не соглашался. Не потому, что «Мега-Медия» была лучше всех, а потому, что другие были еще хуже. И когда они запустили нас с ноги на Марс, пошел разбираться с их атаманшей лично.

И чуть на попу не грымнулся, сообразив, что это Ирка. Та самая моя сочинская Ирка, от которой двадцать лет назад напрочь смело башку.

Ветер с моря дул, ветер с моря дул… вот только башку мне унесло как раз в море. И утопило там нахер. Потом, конечно, отросла другая, но… нет, это только так казалось. На самом деле я так и остался без башки.

У мужчины может быть много женщин. Даже множество. И только одна главная. Одна на всю жизнь. Сложится с ней — другие уже не понадобятся. Нет — так и будет перебирать до конца дней.

Я всегда смеялся над бреднями о любви с первого взгляда. Да и вообще к любви относился скептически. С девчонками проблем не было. Менял как перчатки, но ни одну не любил. Даже, пожалуй, не влюблялся. Если не считать Настеньку в пятом классе. А когда вытащил из воды свалившуюся с буны курицу…

Вот тут-то Дима и погиб. Смотрел на нее — мокрую, дрожащую, с волосами, облепившими лицо. Что тогда произошло со мной? Если бы я сочинял книги, написал бы, что она вошла в меня, как нагретый нож в масло.

Не отпущу. Ни за что не отпущу.

Это крутилось в голове, стучало, как метроном, который я ненавидел со времен музыкальной школы.

И я не отпустил. Пошел с ней, привел к себе, отправил в душ, накормил. Уложил в постель. Она не сопротивлялась, хотя смотрела то ли удивленно, то ли испуганно. Как будто не отошла от шока. Да и вообще была страшно зажатой, как девственница. Но потом вдруг раскрылась, потянулась навстречу. И вот тут-то я окончательно пропал.

Ее словно специально под меня скроили, по индивидуальной мерке. Каждое движение, каждое прикосновение и поцелуй — идеально! Теперь уже я входил в нее, как нож в масло. И не думал ни о чем. Вообще ни о чем. Словно растворялся в ней. Уже потом вспомнил про резинки, о которых не забывал еще ни разу. Когда она ушла утром.

Ругал себя зверски. И когда пошел к ней, напихал полный карман. Хотя боялся, что выгонит.

Я — боялся! Я — за которым девки бегали табуном!

Но она не выгнала. И мы снова трахались, потом завтракали, потом куда-то поехали. Кажется, на Красную поляну.

И все бы хорошо — но только ничего хорошего. Нет, в постели все было прекрасно. Но за ее периметром Ирка смотрела на меня все с тем же недоумением.

Что за придурок, прости господи?!

Это было написано на ее лице, а я лез из кожи вон, чтобы она улыбнулась. Не знал, как еще произвести на нее впечатление. Хотелось по-пацански забраться на крышу по пожарной лестнице и орать, как Титомир: «Эй, подруга, посмотри на меня!»

Она смотрела — все с тем же выражением. А потом уехала домой, записав на клочке бумаги свой номер телефона.

После десятого или двадцатого звонка на том конце провода пообещали меня найти и оторвать яйца. Отец пытался пробить Иркины данные в «Жемчужине» по своим каналам, но не вышло. Я всерьез собрался ехать туда и забашлять администраторше, но отец отговорил.

«Дима, — сказал он, — девочка тебя слила. Неужели ты не понял? Не позорься».

И я сдался — о чем жалел очень долго. Потом встретил Светку, влюбился, женился. Но Иру так и не забыл. Вспоминал те несколько дней и ночей. Часто вспоминал. И просто так, из мазохизм, и с практической целью — когда плохо вставало на очередную самочку. Или за унылым одиноким автосексом.

Если упустишь и в этот раз, то лучше найди пистолетик и застрелись, сказал глумливый голос в голове.

Я не упустил. А когда узнал, что после того сочинского угара она родила сына, испугался, что сдохну: так прихватило сердце. После сорока как раз и начинаются мужские инфаркты. А сдохнуть мне теперь было никак нельзя.

Сколько всего в этом собралось — и радости, и страха, что снова не сложится, и досады об упущенном времени. Но все сложилось, как головоломка. И я понял, что сложилось именно тогда, когда стало нужным. Потому что вряд ли получилось бы двадцать лет назад. Мы были слишком молодыми и глупыми. И я слишком сильно раздражал ее. Наверно, и сейчас раздражал, но теперь любовь все сглаживала. Да и я стал капельку умнее… возможно. Ну а Ирка — точно.

И мамочка сделала бы все, чтобы нас развести, без сомнений. Это сейчас я научился применять по отношению к ней Третий закон Ньютона, утверждающий, что на каждое действие есть противодействие. А раньше просто ускользал, как мокрая глина из пальцев, и защитить от нее Ирку вряд ли смог бы.

А с Китом мы подружились. К моему удивлению и радости, он оказался именно таким, каким бы я хотел видеть своего сына. Как будто Ирка, сама того не подозревая, лепила его под меня. Одно огорчало — что его детство и подростковые годы прошли без малейшего моего участия. Но просить сорокалетнюю женщину родить еще одного ребенка, чтобы я мог наверстать упущенное, было бы эгоистично. Если бы она сама захотела — другое дело, однако Ирка явно желанием не горела.

Может, еще и поэтому я так радовался Мишке и с таким удовольствием оставался с ним. Как будто это был не только мой внук, но и сын, снова ставший маленьким.

Устав качать шею, Мишка пристроил щеку мне на грудь и уснул. Вряд ли надолго. Скоро проснется, заорет, потребует еды и сухой памперс. Ну а пока — передышка. Короткая передышка на долгом пути.

Спи, Миха, еще успеешь навоеваться. Все только начинается.

03.01.2026