Красавица и свекровище

Глава 39

Ирина

— А тебе не кажется, что она врет? — подчеркнуто спокойно спросил Змей.

— Почти уверена, что врет. — Я пожала плечами. — Потому что знает, что нас это заденет. То есть меня, конечно. К тебе она, кажется, лояльна.

— А Никита этого не понимает?

— Никита все прекрасно понимает. Он так и сказал: мам, я почти уверен, что все это цирк, но на один процент все же допускаю, что нет. И если что-то случится, это будет моя вина. Ну, в смысле, его вина. Что его не было рядом.

— Ир, ну это глупости. Он не может быть рядом круглосуточно.

— Дим… — Когда мы разговаривали серьезно, он на время переставал быть Змеем. — Глупости-то глупости, но ты, наверно, не знаешь, что такое иррациональное чувство вины. Это когда понимаешь, что ни в чем не виноват, но все равно грызет.

— А ты знаешь?

— Знаю, — вздохнула я. — Когда мама умерла, мне было пять. У нее был рак. Обнаружили поздно. Сделали операцию и выписали — умирать дома. С ней постоянно кто-то был. Папа или сиделка. А потом ей стало лучше. Так бывает иногда, перед самым концом. Она попросила мандаринов. Папа побежал в ларек на углу, а я осталась с ней. И она вдруг стала задыхаться. Я испугалась страшно, не знала, что делать. Папа вернулся, вызвал скорую, но было уже поздно. И вот до сих пор у меня где-то глубоко засело, что это моя вина. Что я могла что-то сделать. Ну не знаю, позвонить по ноль-три или еще что-то.

— Ира, ну тебе же было пять лет.

— Да я понимаю все. Но на то она и иррациональная. Вина. Так что Кита я вполне могу понять. Знаешь, у меня сложилось такое впечатление, что его волнует не столько Люся, сколько ребенок. Чтобы с ним все было в порядке. Конечно, это неправильно, но… и это тоже могу понять.

— Он ответственный и порядочный. — Змей обнял меня. — Как ты.

— И как ты.

— Да, как мы. Но, боюсь, с приставкой «гипер», что создает ему трудности. Какого черта он вообще женился? Любовь настолько зла и слепа?

— Ты только что сказал, — вздохнула я. — Потому что гипер. Не позволил ей сделать аборт и не счел нужным оставить ребенка без отца. Потому что сам без него вырос. Без отца.

— Ну да, за глупость приходится расплачиваться.

Прозвучало несколько туманно. И с намеком. Или я увидела намек там, где его не было? Но в любом случае комментировать не стала.

— Если бы я знал, что все так запущенно, попытался бы донести: вынужденный брак не лучшее, что можно дать своему ребенку. Есть и другие варианты.

— Блин! — скривилась я. — Думаешь, я не пыталась? Еще как пыталась. Что лучше ребенку жить изначально без отца, чем пережить развод родителей. Что можно просто помогать и участвовать в его жизни. Но это Кит. Если он что-то решил, то и танком не сдернешь.

— Узнаю брата Колю[18]. Мой слоняра. Ладно, Ир, что сделано, то сделано. Он взрослый мальчик и сам со всем разберется. Не будем уподобляться… сама знаешь кому.

— Кстати, насчет сам знаешь кого. Она придет?

— Понятия не имею.

Змей вышел в бывшую комнату Кита, которую захватил себе под кабинет, и вернулся с двумя белыми рубашками.

— Какая лучше?

— Да они же одинаковые, — фыркнула я.

— Что б ты понимала! — возмутился он. — Эта Ральф Лорен, а эта Томми Хилфигер.

— Да хоть Стюарт Хьюз. Все равно одинаковые. Белые.

Закатив глаза под потолок, Змей дал понять, что я безнадежна. Одну унес обратно, а с другой пошел в ванную, где включил отпариватель. К счастью, свои вещи он мне не доверял. Еще не хватало только гладить ему рубашки! Я и себе-то старалась купить что-то максимально немнущееся.

А кстати, в чем я-то пойду на собственную свадьбу?

Пришлось слезть с кровати и зарыться в шкаф. После долгих размышлений выбрала темно-синее шелковое платье, которое тосковало там с биркой два года и наконец дождалось своего часа.

— И все-таки, — спросила, когда Змей отпарил рубашку и вышел из ванной. — Хотелось бы знать.

— Ты про мать? — Он аккуратно пристроил вешалку на дверную ручку. — Ир, я ей все сказал. Дальше пусть решает сама. Приходить, не приходить. Как жить. Да, она моя мать, и я позабочусь, чтобы она ни в чем не нуждалась. Но это не значит, что я позволю ей вмешиваться в мою жизнь. Мои фломастеры несмываемые.

— Какие фломастеры? — не поняла я.

— А для красных линий.

— И много ты их нарисовал?

— Пока только две. Не прощу измену и не позволю собой манипулировать.

Прозвучало веско. И как предупреждение. Хотя я и не собиралась.

— Ладно, что будем говорить? — Я перешла на практический аспект.

— А что говорить? Ничего, кроме правды. У мамы был криз, она лежит. Люся беременна, плохо себя чувствует, Никита не может ее оставить. А в деталях пусть роется дьявол.

— Боюсь, мама придет нам назло, — вздохнула я. — Помнишь старый детский анекдот? А ты, Вовочка, кем будешь на Новый год? А я оденусь во все коричневое, буду какашкой и испорчу вам праздник.

— Ира… — Змей подошел и привычным движением, словно делал так двадцать лет подряд, запустил руки под подол халата. — Банкет она испортить может. А вот праздник — нет. Потому что это наш праздник. Или ты не согласна?

— Согласна, — мурлыкнула я, раздвинув ноги, чтобы ему было удобнее, а мне приятнее. — Ага, вот так. Мур-р-р!!! Господи, как хорошо!

— Ага, он смотрит на нас и радуется. Молодцы, говорит, ребята, давайте, наверстывайте упущенное.

Дальше мы уже не разговаривали, а только издавали всякие порнографические звуки на зависть соседям.

Наверстывали упущенное, ага!