Красавица и свекровище

Глава 32

Людмила

Все плохо. Ник продолжает дуться. Ничего не говорит, но держится со мной так, словно размышляет, на кой ляд я ему вообще сдалась.

Хороший вопрос. Потому что я думаю примерно о том же. О нем.

Нет, в загс меня никто на веревке не тащил, пинками не загонял. Пока мы с ним встречались, он мне очень даже нравился. Хотя ни о чем серьезном я не задумывалась, потому что вообще не торопилась в эту кабалу. В смысле, в семейную жизнь. Когда Ник спалил тест и заявил, что мы поженимся, поупиралась немного, но больше для вида. Чтобы не слишком о себе воображал. Тогда я всерьез надеялась, что мы как-то притремся. Да и секс хороший на дороге не валяется.

Но уже во время медового месяца на этот счет появились сомнения. Что притремся. Я и не представляла, каким он может быть душным. И чем дальше, тем больше сомнения эти крепнут. Особенно с тех пор как мы вернулись. А то, что Ник постоянно мотается к своей дорогой мамочке, а потом шипит, как змея, наводит на мысли, что она его настраивает против меня.

— Глупости, Люся, — сердится моя мама, когда я говорю ей об этом. — С чего ты вообще взяла, что твоя свекровь что-то против тебя имеет? Я бы скорее сказала, что ей на тебя глубоко наплевать.

— Иногда мне кажется, что это тебе на меня наплевать. — Я начинаю пениться от злости. — Ты вечно на его стороне.

— Ну что ты несешь? Люська, ну просто зла не хватает! Тебе достался прекрасный парень. Порядочный, ответственный, неглупый, за тебя волнуется и за ребенка. Красавчик, в конце концов. А ты все кобенишься, все тебе не так и не эдак.

— Прекрасный? Может, ты сама на него глаз положила?

Она смотрит на меня так, что я прикусываю язык и втягиваю иголки.

— Не будь ты беременна, схлопотала бы за такие слова по морде.

Поднявшись резко, мама встает и идет в прихожую. Дверь хлопает так, что я вздрагиваю.

Кажется, я и правда перегнула палку. Как там было? Куплю инвалидную коляску и фильтры для базара?

На столе принесенная мамой мерзко-полезная творожная запеканка с какими-то ягодками. Наверняка предварительно со всех сторон сфотографированная и выложенная в сеть. Выбросить? Или оставить — пусть Ник ест? Могу даже поковырять и сказать, что не пошло.

Его снова где-то носит. По делам. Какие, интересно, у него могут быть дела?

Запихиваю запеканку в холодильник. Долго смотрю в его внутренности, забитые полезняшками. Почему я так не люблю всю эту зожную еду? Может, потому, что ее пихали в меня с самого детства? Из чувства противоречия? Это называется детской психотравмой. Теперь уже не исправишь.

А вот подправить настроение способ как раз есть. Почему бы и нет? Я просто гулять иду. Мне надо дышать воздухом, все говорят — и врачи, и интернет. А если кто-то оставляет жену одну, то нефиг потом жаловаться.

Одеваюсь, честно дохожу до сквера, сижу на скамейке. Смотрю на птичек. На мамаш с детьми. Пытаюсь представить себя с коляской — скоро ведь уже.

Господи, какая тоска! Откуда вообще у людей берется любовь к ребенку? Только потому, что он часть тебя? Меня это нисколько не воодушевляет. Ах-ах, чудо новой жизни! Сначала носишь эту новую жизнь с массой неудобств, потом рожаешь в муках, а потом она только и делает, что орет, ест, писает и какает. И столько в нее нужно всего загрузить, чтобы хотя бы разговаривать с ней можно было. А потом этот ребенок вырастет и скажет, что ты старая тупая курица, ничего не понимающая в жизни.

А может, это вообще во мне не заложено — материнские чувства? Ну есть же люди, которые цвета не различают. Или запахи. Или слуха музыкального у них нет. Может, мне не дано?

Но, с другой стороны, откуда мне знать? Ведь ребенка-то еще фактически нет. Хотя он и есть. Ребенок Шредингера. Когда родится, только тогда и узнаю.

Маму сейчас лучше не трогать. Поэтому достаю телефон и пишу бабке Ника:

«Ксения Валентиновна, добрый день. Как у вас дела?»

«Здравствуй, Люся. Был небольшой гипертонический криз. А так все нормально. А у тебя? Как самочувствие?» — отвечает она сразу же.

«И у меня нормально. А можно вам один деликатный вопрос задать?»

«Задавай».

«Скажите, а вы вашего сына сразу полюбили или только после рождения?»

Точки прыгают долго. Я ее шокировала? Да нет, вряд ли.

«Интересный вопрос, — наконец отвечает она. — Нет, не сразу».

«Спасибо! Для меня это важно».

Ну вот, значит, я не одна такая, можно особо не париться. Родится — тогда и посмотрим.

Потихонечку плетусь обратно. Жарко, душно. Какая польза от таких прогулок? Поглядываю по сторонам — чтобы не напороться на Ника. С него станется вернуться в самый неподходящий момент. Ныряю в пекарню. Там кондей, прохладно.

Всегда можно сказать, что стало нехорошо, зашла посидеть, выпить водички.

Вот только Кирилла нет. За стойкой опять та самая противная девка. Не повезло.

Ну что ж, тогда хотя бы сладенького съем. Беру малиновый раф и капкейк с ванильным кремом. Откусываю понемногу, растягивая удовольствие. Жаль, что оно не бесконечное. Все хорошее кончается, к сожалению, быстро.

Иду домой, Ника нет. Ура, мое преступление останется тайным, никто не будет зудеть и выносить мозг. К тому же тайное всегда приятнее.

Он приходит ближе к вечеру, мрачный, как туча.

— Послушай, Люся, — говорит, сев рядом на диван. — Давай поговорим серьезно.

— Надеюсь, ты не собираешься со мной развестись? — спрашиваю, вкладывая в слова побольше ядовитого льда. — Без моего согласия все равно не сможешь.