Крушение и Разруха

Глава 24

Иезекииль

Один за другим я вытаскиваю длинные ржавые гвозди, которыми пронзены ее ступни.

Ее мучительные крики вызывают у меня желание убить продажных ублюдков, которые снова и снова проделывали это с ней. Вытащив гвозди, я тянусь за оставшейся разорванной тканью и обматываю ее израненные ноги. Кровь просачивается сквозь ткань на мои руки, покрытые багровыми пятнами, и я снимаю еще одну ткань с одного из тел, надеясь, что небольшого надавливания будет достаточно, чтобы остановить кровотечение. Что-то лучше, чем ничего, так что пока придется обойтись этим, по крайней мере, до тех пор, пока я не придумаю, как обратиться за помощью с Атлантары.

Глубокий голос эхом разносится в тишине, и тело Эрли напрягается в ответ.

— Самое время, парень, — кричит мужчина, и я поворачиваюсь в направлении голоса, чтобы увидеть высокую фигуру, стоящую во главе алтаря, одетую в такой же костюм, как и остальные, только у этого парня под плащом белый воротничок священника.

Я прищуриваюсь, чувствуя панику Эрли, но у нее нет причин бояться. Только не рядом со мной.

Священник.

Наконец-то я могу взглянуть монстру в лицо.

— Я рад, что ты, блять, смог присоединиться к нам. Я надеялся приберечь твою смерть напоследок, — многообещающе говорю я, на моих губах появляется натянутая улыбка, но за ней скрывается только презрение.

Я собираюсь насладиться тем, что разорву его на части, черт возьми.

Гримсби выходит из тени в приглушенный свет свечей.

— Я думаю, нам нет необходимости обмениваться любезностями. Я знал о твоем существовании достаточно долго, и, должен сказать, у меня такое чувство, что я уже знаю тебя всего, — говорит он глубоким старческим голосом, его тон соответствует моему презрению. Его присутствие лишь разжигает возмущение, которое я испытывал ранее.

Конечно, "The Royal" раскрыл тайну. Для такого скрытного общества они не теряли времени даром, рассказывая обо мне всем подряд.

— Мне было интересно, сколько времени тебе потребуется, чтобы освободиться и пойти искать, — говорит он, глядя с алтаря на кровавую бойню, которая украшает полы и стены, хотя и не осмеливается подойти ближе.

Что, черт возьми, он имеет в виду, говоря «освободится»?

Как давно этот мудак знает обо мне?

Или как давно он знает, что я здесь, в Атлантаре?

Я оставляю эти вопросы при себе и бросаю на него пронзительный бесстрастный взгляд. Маска, которую я так хорошо знаю, становится на свои места, как в старые добрые времена. Если этот засранец думает, что сможет превзойти меня, то его ждет совсем другое.

— Не могу сказать, что я в настроении выслушивать всю ту отвратительную чушь, которая извергается из твоего гребаного рта. Я был занят другими делами, если ты не видишь, — парирую я, и мои глаза устремляются прямо на Эрли, мне нужно заверить ее, что все будет хорошо.

Выражение ее лица — смесь страха и неуверенности, и это подтверждает, что я должен сделать все быстро. Она видела достаточно смертей, чтобы хватило на всю жизнь, только сегодня. И как бы мне ни хотелось продлить пытку священника, моей девочке нужна медицинская помощь.

— Напротив, Рен, или Иезекииль? Я не могу быть уверен. Ты же лжец, в конце концов, — насмехается он, как будто он не худшее, что сотворило человечество.

Возможно, он знает немного больше, чем я думал. Я не помню, чтобы Эрли упоминала мое имя раньше, и это может означать только одно: он либо проводил свои исследования обо мне, либо шпионил за нами. На данный момент меня уже ничто не удивило бы в отношении этих людей.

Я делаю шаг вперед. Единственное, о чем я сейчас думаю, — это о том, как хорошо будет, когда я, наконец, превращу его лицо в кровавое месиво, а он будет безжизненно лежать на полу вместе со всеми остальными. Что бы он ни говорил, это не имеет значения, учитывая, что он сделал с моей девочкой и с бесчисленным множеством других невинных жертв, чьи жизни он разрушил. Независимо от того, останутся ли выжившие, когда все это закончится, их жизни будут искалечены и разрушены. Потому что выжить — значит быть вынужденным прожить остаток своих дней с его лицом, выжженным в их памяти.

Пожизненное заключение гораздо хуже любой тюрьмы.

— Прекрати нести чушь, священник. Ты не можешь называть меня гребаным лжецом, если ты лжешь себе и всем остальным каждый день, когда просыпаешься, и прячешься за этим ошейником. Кроме того, мы оба знаем, чем это закончится, так почему бы тебе не поберечь дыхание, пока оно у тебя еще есть, — киплю я, презрение струится по моим венам. Слово «священник» кажется мне ядовитым, когда я смотрю на мужчину, который причинил боль, нет, надругался над женщиной, которую я люблю.

— Я знал, что с тобой она будет в безопасности. Я лишь надеялся, что в физическом смысле ваши отношения будут развиваться немного быстрее, но, к сожалению, этого не произошло. Было бы здорово, если бы она забеременела. По крайней мере, это вернуло бы ей содержание.

У меня аж уши закладывает от ненависти, которую я испытываю к этому подонку.

Как, черт возьми, он смеет так говорить о моей девушке.

— Только заикнись о ней еще раз, и я запихну твои внутренности тебе в глотку, — угрожаю я, и мои слова звучат как обещанный яд, но он остается невозмутимым, делая еще один шаг.

— Вообще-то, парень. Я буду говорить все, что захочу. Даже ты, храбрый или нет, меня не остановишь. Я не подчиняюсь приказам таких, как ты. И, если быть до конца честным, мне не так уж интересно с тобой разговаривать, и точка. Я хочу ее.

Прежде чем я успеваю ответить, он смотрит на Эрли сверху вниз. На его лице нет и намека на раскаяние в содеянном. Ему наплевать на всех и вся.

Он болен.

Извращен самым ужасным образом, какой только можно вообразить, и нет Бога, достаточно сильного и могущественного, чтобы, черт возьми, спасти его.

— Мы с ее матерью были знакомы еще до того, как она приехала сюда, в Атлантару. И если бы не этот никчемный Титан Кинг, мы бы вообще никогда не встретились, ты можешь в это поверить? Но, увы, в конце концов она умерла. Настоящая трагедия.

Его глаза-бусинки превращаются в щелочки, когда он произносит имя Титана, и улыбается он только тогда, когда говорит о смерти матери Эрли.

Он умрет за это.

Откуда, черт возьми, он знает Титана и какое это имеет отношение к матери Эрли?

Я решаю потешить его. Только для того, чтобы Эрли смогла получить хоть какую-то информацию о своей матери.

— При чем тут Титан? — спрашиваю я, изображая безразличие, пока его темные, прищуренные глаза изучают гобелены, висящие на камне.

— Титан — биологический отец Эрли, — говорит он как ни в чем не бывало, а затем отмахивается от этого, как будто не он только что сбросил бомбу на нашу с Эрли жизнь.

Он подходит к одному из гобеленов и двумя руками сдергивает его со стены, открывая окно от пола до потолка, из которого открывается вид на пристань. Комнату наполняет яркий, слепящий свет, заставляя меня прищуриться, пока глаза привыкают к яркому свету.

Что ж, это совершенно новая информация. Титан ни хрена из этого мне не говорил. Я никогда не ставил под сомнение мотивы Титана в отношении всего "The Royal", потому что любая другая причина, кроме очевидной, для меня не имела значения. Ликвидация крупнейшей на планете организации, занимающейся торговлей людьми и сексуальной эксплуатацией, была для меня достаточной мотивацией, так что меня не нужно было убеждать.

В довершение всего, если это правда, то это означает, что я влюблен в дочь своего босса. Босса, в смысле, главы гребаной мафии.

Превращая Эрли в принцессу мафии.

Знает ли об этом Титан? Конечно, не может быть, чтоб он не знал.

Если я выживу сейчас, то все равно стану покойником.

Я покорю эту гору, когда доберусь до нее, но сейчас Эрли — единственное, что имеет для меня значение. Если я убью священника прямо сейчас, она, возможно, никогда не узнает правду о том, кем она была, и я не могу отказать ей в этом. Я знаю, каково это. Никогда не знать. И это ее единственный шанс допросить священника, прежде чем я оторву ему челюсть.

Я смотрю в широко раскрытые, живые, аквамариновые глаза Эрли, выражение ее лица наполнено страданием, но я замечаю в них проблеск надежды. Я слышу ее слова так, словно она произносит их вслух.

У нее есть семья.

Жизнь — это долгий-долгий путь в одиночестве, когда ты вынужден жить в одиночестве, и, несмотря на то, что Эрли больше не одинока, теперь, когда у нее есть я, я ничего так не хочу, как того, чтобы она была счастлива и жила в семье, которой она заслуживает. Я только надеюсь, что из этого что-то выйдет.

Эта мысль и заставляет меня продолжить расспросы с Гримсби.

— Если Титан — биологический отец Эрли, почему ее мать оказалась здесь… с тобой? — спрашиваю я, не сводя с него глаз теперь, когда он подошел ближе. От одного его присутствия мне становится не по себе, потому что все мои чертовы инстинкты говорят мне убить его.

— О, ты не знаешь? Я думал, Титан, по крайней мере, сказал бы тебе, учитывая, что он заставлял тебя шпионить за нами почти четыре года.

Он выходит из себя, его маска праведника спадает, когда он разворачивается и пронзает меня угрожающим взглядом.

Я тянусь к накидке, накинутой на плечи одного из мертвецов, и накрываю ею Эрли, укрывая ее обнаженное тело одеялом от его блуждающего взгляда насильника. Мне абсолютно наплевать, что он со мной сделает, но у него больше не будет шанса что-либо сделать с моей девочкой.

Я могу сказать, что ему не нравится, как я веду себя по отношению к ней, по капелькам пота, выступившим на его морщинистом лбу от гнева и ревности. Я сердито смотрю на него. Он хочет бросить мне вызов, но не делает этого. Вместо этого он продолжает говорить.

Что не так со священниками и их проповедями?

— Ее мать, Шарлотта, была такой же, как и все остальные. Она погрязла в грехе. Она не хотела ребенка. Поэтому она побежала в ближайшую церковь и молила Бога о прощении, потому что хотела сделать аборт своему будущему ребенку. Она утверждала, что отец был опасным человеком, и его образ жизни был небезопасен для воспитания ребенка. Конечно, мы не могли позволить ей довести это до конца, не так ли? — объясняет он, и я чувствую, как сердце Эрли разрывается от этой информации.

Инстинктивно я тянусь к ее руке, но вспоминаю о ее ранах, поэтому вместо этого кладу свою ладонь поверх ее предплечья.

— Мы узнали, что ”Титан" ведет расследование в отношении «The Royal» около года назад, но мы не знали о твоем участии. — Он многозначительно смотрит на меня, но я не отвечаю. — Так было до тех пор, пока капитан Ланкастер, или, скорее, Спенсер Филипс, не проболтался о том, что вы все затеяли. Он запел как канарейка, когда Чарльз загнал его в угол. Ну, насколько я знаю, все было наоборот. Твоему другу нужны были деньги. Они всегда нужны. И, конечно же, он не собирался их получать. У нас так не принято. Чарльз договорился с ним о передаче денег, если он исключит тебя из уравнения, — говорит он, качая головой и глядя в окно, на океан.

Спенсер, этот крысиный ублюдок.

Я знал, что он хотел выйти из мафии, но я не думал, что он предаст нас всех. А также души тысяч невинных людей, женщин и детей, и за что, за деньги? Я чувствую себя намного лучше, когда взорвал его.

Я молчу, рассматривая священника.

За всей этой одеждой и состарившейся кожей не скрывается душа. Он принес многим людям деньги, и если бы я не вмешивался в их дела, он зарабатывал бы гораздо больше гораздо дольше. Он захочет отомстить за это, сделав меня своей мишенью номер один.

— Позже тем же вечером я узнал, что моя сестра и ее муж были отправлены к Богу не более чем в виде пепла, — добавляет он, и его уши краснеют от гнева, который кипит у него под носом.

Не хотелось бы огорчать этого идиота, но если он думает, что Чарльз и Валери Дженсен были достойны звания отправиться к Богу, то он, черт возьми, бредит. Я встречал немало претенциозных, высокомерных придурков, которые были слишком высокого мнения о себе. Пребывание в "The Royal" открыло мне глаза на многое в этом отношении. Но я не настолько помешан, чтобы верить, что наши души можно хотя бы отдаленно спасти после того, что мы все натворили здесь, на Земле.

— Как ты узнал, что я здесь? — спрашиваю я, начиная испытывать скуку и нетерпение от его болтовни.

Он поворачивается ко мне лицом, кривая улыбка приподнимает уголки его тонких, отвратительных губ. Он лезет в карман, и я напрягаюсь, мое тело готово ко всему, когда он достает… кольцо.

Мое кольцо с печаткой.

Он накручивает его на средний палец, а затем враждебно смотрит на меня. Я сохраняю маску безразличия, несмотря на искушение рассмеяться ему в лицо.

— Один из охранников нашел его, выброшенное на берег в маленьком каменистом пруду примерно через неделю после того, как я узнал о смерти своей сестры. Я попросил охранника обыскать остров в поисках других возможных вещей с корабля, но, к моему удивлению, вместо этого он обнаружил тебя прикованным к стене.

Он кружит вокруг нас, старый волк, цепляющийся за последние остатки превосходства, прежде чем его одолеет гораздо более молодой и сильный альфа. Я смотрю на Эрли сверху вниз, не желая, чтобы она чувствовала себя незамеченной или чтобы ей казалось, что она в этом одинока. Мне нужно напомнить ей, что я есть и всегда буду рядом с ней.

Я бы сделал все, чтобы услышать ее слова, но мы с ней настолько далеки друг от друга, что это даже не смешно. Мы говорим на языке, который никто другой никогда бы не понял. Она единственный человек, который знает меня, настоящего меня, а не человека, скрывающегося за этой невидимой, кровожадной маской. И что бы ни случилось, это единственное, что никогда, ни за что не изменится.

Я люблю ее.

Священник окружает нас, шепча молитвы каждому из обезглавленных тел, которые по частям лежат на полу. Каждый его медленный шаг продуман, это попытка запугать, прикрыться молитвой.

Срочная новость, это не сработает.

Гребаный позер.

И это говорю я, призрак под прикрытием.

Недоумок не понимает, что размахивает устройством слежения, и я могу только предположить, что Титан был предупрежден о его передвижении и пришлет помощь. Надеюсь, скорее раньше, чем позже. Теперь, когда я знаю, почему миссия по уничтожению "The Royal" была так важна для него, я ни на секунду не сомневаюсь, что помощь придет.