Глава 9

Виктор и Деирдре провели в Каскарилла Гарденс еще и воскресенье, после чего девушка бродила по дому и саду, словно в забытьи.

— Наверное, он ее поцеловал, — предположил Дуг.

Нора в этом сомневалась. Если и существовало что-то, что ей не нравилось в Викторе, так это его чрезмерная корректность. Виктор Дюфрен прежде попросил бы руки Деирдре, а уж затем поцеловал ее. Все иное противоречило бы его понятиям о порядочности.

Однако Нора тоже придерживалась мнения, что предложение руки и сердца — всего лишь вопрос времени, и, таким образом, Дуг не был удивлен, когда молодой человек уже во вторник появился в его конторе в Кингстоне, чтобы поговорить с ним. Дуга несколько позабавило то, что Виктор тщательно позаботился о своей наружности. Волосы молодого человека были заплетены и припудрены, и, в порядке исключения, ни одна прядь не проявляла самостоятельности, благодаря чему у него был весьма изысканный вид. На Викторе были белоснежные бриджи, шелковые чулки и туфли с пряжками, а также орехового цвета жакет с застежками на талии и золотисто-желтыми обшлагами. Без сомнения, его наряд был уступкой требованиям моды, к которой молодой врач относился скорее сдержанно. Естественно, он держал в руках неизбежную треуголку. Дюфрен исполнил безукоризненный поклон, который сделал бы честь любому придворному.

Дуг улыбнулся, попросил Виктора войти и предложил присесть. Его бюро в Кингстоне было обставлено иначе, нежели салоны в Каскарилла Гарденс, в которых стояла мебель, изготовленная из местных пород дерева и украшенная типичной для Карибских островов сложной резьбой. Контора была обставлена мебелью во французском стиле: богато украшенные кресла с элегантными ножками и мелкой вышивкой, столики и тумбочки, инкрустированные сусальным золотом. Виктору Дюфрену, казалось, этот стиль нравился так же мало, как Норе и Дугу. Впрочем, это можно было объяснить его нервозностью, которая заставила молодого человека смущенно присесть на краешек кресла для посетителей.

Дуг выжидал. В одном из своих шкафов он хранил бутылку самого лучшего рома, с помощью которого, конечно, можно было бы несколько разрядить обстановку, однако ему хотелось сначала дать молодому человеку возможность изложить свое дело. Но и сам Дюфрен был не очень расположен к длительным вступлениям. Взвешенными словами, твердым голосом он по всей форме попросил руки дочери Фортнэмов.

— У меня возникла склонность к мисс Деирдре, и смею предположить, что я ей тоже… не противен…

Виктор прокашлялся. Казалось, что он едва не запутался в своей речи. Дуг мысленно усмехнулся, подумав о том, знает ли Деирдре об этом визите и нервничает ли она точно так же, как и ее кавалер.

— Но мисс Деирдре, естественно, еще очень молода, и, в общем-то, я не стал бы возражать против того, чтобы день помолвки и день свадьбы разделял довольно большой промежуток времени, — тут же продолжил Дюфрен. — Напротив, это доставило бы мне удовольствие — баловать мисс Деирдре и ухаживать за ней… и дать ей возможность узнать меня получше…

— Значит, информации о том, что вы великолепный наездник, недостаточно? — Дуг улыбнулся, чтобы облегчить Виктору задачу. — Дело в том, что об этом она нам уже сообщила. Если не сказать больше — наша дочь просто в восторге от вас, доктор Дюфрен.

На загорелых щеках Виктора появился легкий румянец. Наверное, в этот момент он пожалел о том, что не напудрил лицо.

— Я… э… я никоим образом не хотел обидеть мисс Деирдре. Но она… она просто восхитительна, особенно когда ездит верхом… Она…

— Я знаю, что моя дочь восхитительна, — сказал Дуг. — И я уже навел о вас справки, доктор Дюфрен. Мне известно, что вы значительно продлили свое пребывание здесь на Ямайке вопреки вашим первоначальным планам, хотя, собственно говоря, вы должны были вернуться на Эспаньолу… В конце концов, вы же хотите открыть там практику?

Дюфрен с облегчением вздохнул и кивнул.

— И не только это, мистер Фортнэм, — произнес он. — У меня и тут были бы пациенты, которые обеспечили бы мне безбедное существование. Однако там, в Кап-Франсе, планируется сооружение городского дома, мистер Фортнэм, который мой отец хочет построить для меня. — Виктор теребил в руках треуголку. Казалось, что он не очень рад пожертвованиям своей семьи. — И если я не буду участвовать в проектировании дома, тогда… тогда это будет не врачебная практика, а скорее… ну да, скорее всего, это будет выглядеть как господский дом на плантации. — Виктор замолчал. Критика родителей в разговоре с будущим, как он надеялся, тестем вряд ли понравилась мистеру Фортнэму.

Однако Дуг кивнул с понимающим видом. Он вспомнил, как выглядел главный дом поместья Каскарилла Гарденс до того, как сгорел — массивное трехэтажное строение из камня, с мансардой и колоннами, которое приказал построить его отец. Большинство плантаторов, по крайней мере английских, любили такую архитектуру. А французам, очевидно, больше нравилось ориентироваться на Версаль. Однако ни один, ни второй стиль не годились для городского дома врача, который должен был внушать своим пациентам скорее доверие, чем благоговение. В любом случае, Дуг очень хорошо понимал, что Виктор хочет сам спроектировать свое будущее жилище.

— Значит, вы должны как можно скорее вернуться в Сан-Доминго, чтобы наблюдать за строительными работами, а прежде хотите сделать предложение Деирдре, — подытожил Дуг. — Причем вы исходите из того, что моя дочь согласна. Я понимаю вас, доктор Дюфрен… — Он встал, подошел к шкафу, в котором хранился ром, и поставил два бокала на стол. — И я думаю, — продолжал Дуг, наливая ром, — что мы с вами договоримся о дне свадьбы и об отъезде Деирдре на Эспаньолу…

Виктор шумно выдохнул, а затем поспешно кивнул.

— Я думал о том, чтобы вернуться туда одному и подготовить все для Деирдре, — сказал он. — Она должна найти там полностью обставленный уютный дом. Конечно, соответствующий ее вкусу, и я бы не возражал против того, чтобы выписать мебель и ткань через Ямайку… или заказать ее в Лондоне или Париже. Как захочет Деирдре. Я…

Дуг кивнул:

— Как я уже сказал, в том, что касается дня обручения, а также мебели и обстановки, приданого и всего остального, мы с вами договоримся. По этому вопросу вам лучше всего обратиться к самой Деирдре и к моей жене. Однако есть вещи гораздо более важные, о которых я должен вам рассказать, прежде чем вы сделаете предложение моей дочери. — Он сделал глоток. — Вы должны знать… Деирдре не является моим родным ребенком.

Дугу тяжело далось это признание, и он удивился тому, как спокойно кивнул в ответ на эти слова Виктор.

— Вы… вы об этом знали? — удивленно спросил Дуг. — Вам… вам известна эта история?

Виктор потер висок:

— Только в общих чертах, мистер Фортнэм. Хотя кингстонским дамам из высшего общества не терпелось доложить мне подробности, с тех пор как они увидели меня на вашем балу вместе с Деирдре. Однако я сознательно не пошел на это. Что касается происхождения Деирдре… Не обижайтесь на меня, я очень внимательный наблюдатель, и… Я никогда не встречал темноволосого ребенка, у которого оба родителя были бы светловолосыми. Оба ваших очаровательных сына тоже блондины, и оба очень похожи на вас. Деирдре же во всем, кроме цвета волос и кожи, похожа на вашу уважаемую супругу. Значит, следует предположить, что слухи соответствуют действительности…

Дуг одним глотком опустошил свой бокал.

— Ну, и что же вам рассказали? — спросил он.

Виктор пожал плечами.

— Я не особенно прислушивался к сплетням, мистер Фортнэм. Поверьте мне, что сплетен я не люблю. Но говорили о похищении и о многолетней… связи… с каким-то чернокожим.

Дуг вздохнул и снова наполнил свой бокал. Лишь сделав глоток, он собрался с силами, чтобы снова погрузиться в свое прошлое и прошлое Норы. Он подробно рассказал Дюфрену о своей детской дружбе с рабом Аквази и о том, как эта дружба внезапно закончилась, когда отец Дуга обнаружил, что его сын научил своего приятеля читать и писать. Тогда он отослал Дуга на воспитание в Англию, а Аквази был отправлен на плантацию. Молодой чернокожий должен был работать в тяжелых условиях и время от времени пытался протестовать, что влекло за собой суровые наказания. И лишь после того, как Нора вышла замуж за Элиаса Фортнэма и вскоре после своего прибытия на Ямайку стала защищать рабов, Аквази получил помощь и влюбился в молодую жену своего баккра.

— Эта любовь, естественно, была безнадежной и осталась безответной, в отличие от моей любви к Норе, — рассказывал Дуг внимательно слушающему его молодому врачу. — Потому что я тоже влюбился в свою мачеху, когда вернулся на Ямайку. Ее брак с моим отцом был катастрофой. А Аквази меня возненавидел. Он винил меня в том, что его сослали на плантацию, в то время как я не имел к этому никакого отношения. А когда он обнаружил, что между мной и Норой зарождается чувство… В конце концов Аквази сбежал с плантации и примкнул к маронам. Ну, вы уже знаете, кто такие мароны — свободные негры и беглые рабы, скрывающиеся в Блу-Маунтинс. За столько лет они уже давно стали миролюбивыми, но тогда часто нападали на удаленные плантации. Жертвой одного такого набега стало поместье Каскарилла Гарденс. Мароны убили моего отца, а Аквази похитил Нору, чтобы сделать ее своей женой. Я думал, что она погибла. Когда через несколько лет я наконец услышал о том, что в Нэнни-Тауне насильно удерживают белую женщину, я тут же отправился туда и… ну, мне удалось освободить Нору. Однако у нее уже была Деирдре. Она была таким милым ребенком… Для меня было большой радостью воспитывать ее как свою родную дочь. Губернатор оказал мне дружескую помощь. Он пошел мне навстречу и разрешил выдать Деирдре грамоту о даровании свободы, а также помог оформить бумаги на удочерение.

Дуг задумался на мгновение, рассказывать ли Виктору о втором ребенке, о котором тогда заботилась Нора — о сыне Аквази и рабыни Маану, — однако затем пришел к выводу, что судьбы Аквази, Джефа и Маану вряд ли заинтересуют его будущего зятя.

— Итак, вы знаете все, — закончил он. — Деирдре дочь раба. Вы все еще хотите жениться на ней?

Виктор Дюфрен улыбнулся.

— Я не могу представить себе большей радости, — сказал он спокойно, — чем иметь право сделать Деирдре счастливой. Для меня она не дочь раба, а член семьи Фортнэмов из поместья Каскарилла Гарденс, к которым я испытываю огромное уважение.


Виктор Дюфрен сделал предложение Деирдре на том самом берегу перед Каскарилла Гарденс, который всегда был для Норы символом ее любви к Ямайке. Молодой врач выехал с девушкой на конную прогулку и, когда они достигли моря, спрыгнул с лошади и помог Деирдре спешиться.

— Давайте пройдем несколько шагов, Деирдре, — нежно сказал Виктор. — Я… я хотел бы поговорить с вами и при этом быть к вам ближе, чем это возможно, сидя на лошади.

Эти вступительные слова развеселили Деирдре, однако она кивнула и в ожидании послушно склонила голову. Молодой врач очень осторожно стал говорить о своей сердечной склонности, вспыхнувшей при первом взгляде на нее, о восхищении ее красотой и грациозностью.

— И вот я решился, — наконец произнес он. — Я понимаю, что вам это покажется преждевременным и, может быть, несколько неуместным, однако… я… я хотел бы вас все же спросить…

Деирдре повернулась к нему и улыбнулась.

— Виктор, — сказала она, — если вы не продвинетесь вперед, то никогда не дойдете до того, чтобы поцеловать меня. А побережье не такое уж большое, чтобы мы могли часами идти вдоль воды…

Виктор потер виски.

— Простите мне мою нерешительность. Я… в случае вашего… вашего отказа… — Он прикусил губу.

Деирдре захлопала ресницами и с озорным видом посмотрела на него:

— А если я заранее пообещаю вам рассмотреть ваше… предложение… хм… с благожелательностью?

Виктор улыбнулся.

— Вы разыгрываете меня, мисс Деирдре, — заметил он, а потом с очень серьезным видом извлек розу из кармана. — Вот. Она немножко примялась, но я знаю, что вы оцените это, если я расскажу вам о своих планах во время конной прогулки.

Деирдре снова хотела что-то возразить, однако Виктор говорил от всего сердца:

— Мисс Фортнэм, Деирдре… За последние дни я влюбился в вас… Я ничего не желаю больше, чем всю жизнь быть рядом с вами, заботиться о вас, делать все для вас…

Деирдре сияющими глазами посмотрела на молодого врача и приняла розу у него из рук. Ей больше всего хотелось сказать сразу «да» и поцеловать его. Однако дикарка в ней желала еще немного подержать его в неведении.

— И это все? — перебила она его укоризненным тоном. — Не так давно вы отказались драться из-за меня, месье Виктор!

Деирдре никогда бы не призналась в этом, и это была всего лишь единственная капелька горечи в ее восхищении Виктором, однако ее несколько задело то, что на празднике у Кинсли Виктор предпочел найти дипломатическое решение. Она оправдывала это тем, что Квентин не смог бы так бесцеремонно обращаться с ней, если бы Виктор сразу же вызвал его на дуэль. Девушка, конечно, понимала, что с этим также мог быть связан обмен словами, может быть, тогда бы Квентин выразил свое оскорбление громко и его бы услышали все, а это было бы намного хуже. Если подумать как следует, становилось ясно, что последствия были бы губительными и Виктор повел себя правильно. Но ей просто доставляло удовольствие дразнить его.

Деирдре, однако, тут же пожалела о своих словах, когда увидела расстроенное лицо молодого врача.

— Вы считаете меня трусом, мисс Деирдре? — спросил он тихо. — Я… я спрашиваю об этом, потому что слышу такое обвинение не в первый раз. Моя семья… то есть они считают, что я слишком мягкий человек. Мое отношение к рабству, мое желание помогать людям… Это правда, мисс Деирдре, я не люблю драться. Насилие в моем разумении является самым скверным решением любой проблемы. Но я не трус. Просто я стараюсь поступать правильно.

Деирдре улыбнулась, встала на цыпочки и подставила Виктору губы для поцелуя.

— Тогда сделай это сейчас тоже! — прошептала она. — Не говори так много!

Она прижалась к нему, когда он наконец обнял ее, и наслаждалась его поцелуем, который оказался каким угодно, но только не робким. Виктор не был неопытным, а сейчас, когда был уверен, что Деирдре ответит на его любовь, начал умело играть с ее языком, и его пальцы начали путешествие по ее телу… Деирдре растаяла и желала только одного — раствориться в этом наслаждении.

— Так ты хочешь выйти за меня замуж? — спросил ее Виктор, когда они наконец перевели дыхание. — Хочешь стать моей женой?

Деирдре решительно кивнула.

— Я желала этого с самого первого мгновения! — призналась она. — И тебе не надо драться за меня. — Она с улыбкой подмигнула ему. — Я и сама могу за себя постоять! И, кроме того… — Деирдре играла поводьями Аллегрии, которые она не отпустила даже во время поцелуя. Роза, растоптанная, лежала теперь у ее ног. — И, кроме того, у меня очень быстрая лошадь…

Виктор улыбнулся, тронутый ее шуткой и ее уверенностью в себе.

— Тогда мне придется заковать тебя в кандалы, пока ты не ускакала от меня, — пошутил он.

Молодой врач вытащил из кармана маленькую коробочку и раскрыл ее.

В лучах солнца заблестело простое золотое кольцо со сверкающим бриллиантом, и Деирдре, счастливая, увидела там тонкую гравировку «В. и Д. навсегда». У нее на глазах выступили слезы умиления, когда Виктор надел ей на палец кольцо.

— Я всегда буду носить его, — пообещала она. — Пока я ношу кольцо, я — твоя…


Нора чуть не расплакалась, когда позже Деирдре с восторгом рассказала ей о часах, проведенных на побережье, на том побережье, о котором ее мать мечтала, еще будучи юной девушкой, и на котором Дуг Фортнэм любовался ею. Женщина не могла себе этого объяснить, но мысль о влюбленных у моря примирила ее с осознанием того, что она теряет дочь, отдавая ее чужому мужчине, живущему на другом острове. Нора пришла в восторг от простого, но очень дорогого кольца, и подумала о перстне с печатью, который на протяжении многих лет напоминал ей о ее первой любви — о Саймоне. Он не подходил к тонким пальцам Норы, тогда как Виктор безошибочно выбрал кольцо для Деирдре. Оно прекрасно сидело на пальце, словно было сделано на заказ. Деирдре не могла на него насмотреться. Она бегала с кольцом по дому и не успокоилась, пока самый последний домашний слуга и самая младшая девочка на кухне не восхитились им. В конце концов Деирдре помчалась в свою комнату и обняла Амали, которая терпеливо ожидала ее там, чтобы помочь переодеться. Фортнэмы хотели отметить обручение семейным ужином.

— Деирдре Дюфрен… Ты можешь в это поверить, Амали? Деирдре Дюфрен…

Девушка прислушалась к тому, как будет звучать ее будущая фамилия. Она повторяла ее снова и снова, и при этом словно ощущала вкус поцелуя, которым обменялась с Виктором на побережье. Их первого поцелуя. Амали улыбнулась, когда Деирдре описала ей, что она при этом чувствовала.

— Я не признавалась в этом, но мне все же было немного страшновато. Однако Виктор был такой нежный, такой ласковый… Можешь себе представить, он ласкал мой рот своим языком. А я… я тоже так делала, это… как будто само собой разумелось. Словно ключ нашел свой замок. Нечто особенное, прекрасное…

Деирдре сияла при воспоминании о ласках Виктора, от радостного предчувствия того, что будет дальше.

Амали кивнула. Она тоже была влюблена, однако не была такой откровенной, как ее молодая хозяйка. Но Амали знала, что имеет в виду Деирдре, и, собственно говоря, кое-что еще. Друг Амали был не таким сдержанным, как Виктор, и служанка давно уже рассталась с девственностью.

— Деирдре и Виктор Дюфрены… — Деирдре пропела эти слова. — Звучит прекрасно, не правда ли, Амали? Мне подходит это имя. Очень подходит. Наша жизнь будет прекрасной!

Загрузка...