Лишняя дочь или шухер в монастыре.

Глава 13.

Глава 13

Равенна встретила их дождём.Не бурей, не ливнем, а той осенней, вязкой сыростью, которая умеет висеть в воздухе целый день, пропитывая камень, шерсть, дерево, человеческое терпение и даже чужие разговоры. Небо с утра было низким, белёсым, как старое олово. Черепичные крыши потемнели. По водостокам стекала вода. Узкие улицы пахли мокрой глиной, дымом, кислым вином, рыбой, привезённой с утра на рынок, и тёплым хлебом из лавки напротив церкви.Дом на северной улице за эти несколько дней уже начал дышать иначе.Бенедетта распахнула ставни на втором этаже, вытряхнула из комнат чужой запах и впустила внутрь осень — вместе со светом, влажностью и городским гулом. На первом этаже убрали чужие корзины и лавочный хлам купца. Стол в передней теперь стоял свободно. На полке у стены Ливия расставила миски не так, как удобно было чужим людям, а так, как нравилось ей. В маленькой задней комнате, выходившей во внутренний двор, уже висели её дорожный плащ и две связки сушёной мяты, которые она всё-таки привезла из монастыря, потому что не доверяла городскому воздуху и городским лекарям одновременно.Внизу, у очага, Бенедетта чистила репу и ругалась на сырость.— В Равенне всегда так в это время? — спросила Ливия, спускаясь по лестнице.— Нет, — ответила Бенедетта, не поднимая головы. — Иногда ещё хуже.Ливия фыркнула.На ней было тёмно-синее платье, которое в монастыре казалось почти нарядным, а в Равенне выглядело уже не роскошью, а знаком, что перед людьми не девочка из приюта и не жена ремесленника. Плотная шерсть, хороший крой, пояс, удобный для ключей и ножа, тяжёлая коса, убранная так, чтобы не мешала. Лицо у неё с утра было собранным и таким спокойным, что Бенедетта даже отложила нож и прищурилась.— Ты опять задумала кого-то пугать.— Не пугать, — сказала Ливия. — Обрадовать.— Кого?— Мою тётку.Бенедетта рассмеялась низко, хрипло.— Господи, дай мне дожить до этого.— Я тоже на это рассчитываю.У стола уже сидел Адриано. Перед ним лежали два письма, запечатанные для отправки, и короткий список, который он составлял почти без помарок — чётко, быстро, без лишних движений. На нём был тёмный камзол без плаща, волосы слегка влажные от дождя, а лицо — такое собранное, что у Ливии опять мелькнула дурацкая мысль: рядом с ним любые бумаги почему-то кажутся серьёзнее, чем есть.Это раздражало.И нравилось.Одинаково.— Вы снова не ели, — сказал он, поднимая на неё глаза.— Откуда вы знаете?— Вы с утра ходите так, будто готовы кусаться.— Это не признак голода. Это характер.— Нет. Это голодный характер.Ливия села напротив.На столе пахло тёплым хлебом, сыром, печёным луком и разбавленным вином. В очаге потрескивали дрова. За окном шумел мокрый город.— Какие у нас на сегодня беды? — спросила она.Адриано подвинул к ней список.— Сначала нотариус. Потом лавка арендатора — он должен передать ключи и расписаться в окончательном расчёте. После этого, если у вас ещё останутся силы, — визит к вашей тётке.Ливия надкусила хлеб и задумалась.— Почему это вы так вежливо сказали “если останутся силы”, а не “если вы никого не убьёте раньше”?— Потому что пытаюсь быть воспитанным.— Не идёт.— Я знаю.Она проглотила хлеб, взяла чашу с вином и посмотрела на него поверх края.— Вы же понимаете, что она попытается меня унизить.— Конечно.— И попытается говорить так, будто я до сих пор ребёнок.— Да.— И намекнёт, что монастырь сделал бы из меня женщину лучше, чем мир.— Почти наверняка.Ливия поставила чашу на стол.— И вы будете стоять рядом и делать это ваше лицо.— Какое?— С которым вы будто ничего не говорите, но человек уже чувствует себя виноватым.Уголок его рта дрогнул.— Это полезное лицо.— Опасное.— Для вашей тётки — да.— А для меня?Он несколько секунд смотрел на неё.— Для вас уже поздно бояться.Она улыбнулась.Медленно. Почти лениво.— Вот за это я вас и не выгоняю.Бенедетта громко стукнула ножом по доске.— Только не начинайте целоваться у меня над хлебом. Я женщина вдовая, но не глухая и не слепая.Ливия едва не поперхнулась.Адриано спокойно взял чашу с вином.— Вы очень прямолинейны, синьора Бенедетта.— На кухне и в жизни это полезно.— А мы, значит, недостаточно прямолинейны? — спросила Ливия.— Вы двое? — Бенедетта посмотрела на них так, будто перед ней сидели два особенно упрямых подростка, запершиеся в телах взрослых людей. — Вы оба делаете вид, что у вас только бумаги, море и наследство. Это уже даже не смешно.Ливия медленно повернулась к Адриано.— И почему мне кажется, что она на стороне правды?— Потому что вы умная, — сказал он.— Перестаньте.— Уже нет.И от этого короткого, почти небрежного обмена словами у неё под кожей снова разлилось то самое опасное, совсем не своевременное тепло.Она решительно встала.— Прекрасно. Пойдёмте к нотариусу, пока я не передумала быть благородной женщиной.Нотариус встретил их в том же доме, с тем же запахом сырой бумаги, чернил, старой пыли и чужих судеб, запечатанных воском.Сегодня у него было ещё мрачнее обычного. За окнами висел дождь. Света не хватало, и потому на столе горели две толстые свечи, от которых по стенам ползли тени.— Синьора ди Верделли, — сказал старик, когда Ливия вошла. — Синьор делла Ровере. Я ожидал вас.— Надеюсь, с хорошими новостями, — ответила Ливия, снимая перчатки.— Зависит от того, что вы считаете хорошим.— Если моя тётка расстроится — уже хорошо.Нотариус хмыкнул. Кажется, за последние дни он начал привыкать к ней настолько, что это даже перестало его удивлять.На столе лежали подготовленные бумаги: окончательный акт вступления в управление домом, извещение арендатору, копии по судам, письмо для городского сборщика пошлин и короткая бумага, которую нотариус подвинул к ней отдельно.— Это что? — спросила она.— Список движимого имущества, оставленного вашим отцом в городе помимо дома.Ливия замерла.— Помимо дома?— Да. Небольшой склад у восточных ворот. Не сам склад — доля в нём. И ещё доля в мастерской канатчика.Она медленно подняла глаза.— Вы раньше об этом не говорили.— Я не знал наверняка. Бумаги были в беспорядке.Адриано, стоявший у окна, повернул голову.В его лице тоже мелькнуло что-то удивлённое.— Канатчик? — переспросил он.— Ваш отец, синьора, был человеком не глупым, — ответил нотариус. — И понимал, что море приносит деньги не только тем, у кого суда.Ливия на секунду даже закрыла глаза.Ну конечно.Канаты.Склад.Суда.Дом.Если бы не тётка и не весь этот мир с его удобной любовью распоряжаться женщиной как имуществом, она уже могла бы жить здесь, считать свои доходы, ругаться с мастерами и ездить в Римини не как просительница, а как хозяйка.В груди поднялась не только злость.Жалость к той девочке, чьё тело она заняла.К прежней Ливии.Ту ведь всю эту жизнь даже не подпустили бы к правде.— Я хочу всё, — сказала она.Нотариус поднял бровь.— Простите?— Всё, что принадлежало моему отцу и было у меня отнято удобством чужих рук. Дом. Доходы. Доли. Записи. Долги. Всё.— Это может занять время.— У меня уже отняли достаточно времени.Старик посмотрел на неё внимательно. Потом медленно кивнул.— Хорошо. Тогда будем поднимать и это.— И быстро.— Вы не любите ждать.— Я слишком долго жила чужим ожиданием.Адриано ничего не сказал.Но Ливия, даже не глядя на него, почувствовала, как он опять смотрит тем самым своим взглядом — не просто внимательным, а уже слишком понимающим. От такого взгляда хотелось одновременно держать спину прямее и спрятаться.Она выбрала первое.Когда бумаги были подписаны и скреплены, нотариус отложил перо и спросил:— Вы навещаете вашу тётку сегодня?— Да.— Тогда возьмите копии с собой. Люди вроде неё любят забывать, что мир уже изменился.Ливия улыбнулась. Нехорошо.— О, она сегодня отлично вспомнит.Дом её тётки стоял в другой части города.Там улицы были чуть шире, дома — чище, окна — больше, а на дверях висели не простые железные кольца, а медные ручки. Здесь пахло не рыбой и ремеслом, а дорогим вином, уксусом, пряностями и тёплой шерстью хороших плащей. Улица была вымощена лучше. По ней ехали не телеги с солью, а носилки, на которых сидели женщины с такими лицами, будто жизнь обязана была быть мягкой.Ливии от этого места хотелось только одного — говорить громче и смеяться чаще.— Вы уже злитесь, — заметил Адриано, когда они остановились перед дверью.— Нет. Я просто чувствую запах самодовольства.— Очень точная формулировка.— Я стараюсь.Он посмотрел на неё. Скользнул взглядом по подбородку, по губам, по глазам. Коротко. Но достаточно, чтобы у неё всё равно что-то кольнуло под рёбрами.— Если она скажет лишнее, — произнёс он тихо, — не обязаны терпеть.Ливия подняла брови.— Вы меня отговариваете от приличий?— Я вас берегу от желания кинуть в неё что-нибудь тяжёлое.— Какой вы заботливый.— Практичный.— Лжец.— Идёмте.Слуга открыл дверь не сразу, а когда открыл и увидел Ливию, в его лице мелькнуло то самое выражение, которое она уже начинала узнавать и почти любить: страх человека, чья хозяйка вот-вот получит очень неприятный сюрприз.— Синьора дома? — спросила Ливия.— Да, но…— Прекрасно. Значит, день удался.Они вошли.Дом был тёплым. Сухим. Пах воском, апельсиновыми корками, дорогой тканью, немного — старым деревом и тем особым душным благополучием, в котором живут люди, привыкшие к чужому труду как к естественной части мира.Тётка появилась в гостиной.Высокая, сухая, с красиво уложенными тёмными волосами, уже тронутыми сединой, в платье из хорошей шерсти цвета тёмного вина. Лицо у неё было умное, тонкое, с красивым ртом и холодными глазами. Такая женщина могла бы нравиться, если бы не излучала каждым движением привычку считать всех вокруг либо полезными, либо мешающими.Она увидела Ливию — и на миг действительно растерялась.Потом взяла себя в руки.— Ливия.— Тётушка.— Какая… неожиданность.— Вы сегодня прямо мастер understatement, — пробормотала Ливия.— Простите?— Я говорю: неожиданность — прекрасное слово. Особенно для человека, который надеялся, что я ещё долго пробуду в монастыре.Тётка посмотрела на Адриано.— Синьор.— Синьора, — сухо ответил он.Она снова повернулась к Ливии.— Я вижу, монастырь не научил тебя смирению.— А я вижу, что время не научило вас стыду.Пауза.Тонкая.Звенящая.Тётка опустилась в кресло. Медленно, с достоинством.— Итак, ты приехала за домом.— И за всем остальным.— Что именно ты имеешь в виду?Ливия сняла перчатки и положила их на столик у окна.— Дом в Равенне. Доходы с него. Два судна. Долю в складе. Долю в канатной мастерской. И всё, что вы за эти годы успели назвать “временным управлением”.Тётка сидела неподвижно, но только человек, совсем не умеющий смотреть, не заметил бы, как у неё напряглась шея.— Тебя дезинформировали.— Нет. Меня, наконец, информировали.— Ты слишком молода, чтобы понимать, что значит вести такие дела.— Какая жалость, — ответила Ливия. — А я уже начала.Тётка сложила руки на коленях.— Тебя используют.Ливия коротко рассмеялась.— Какой удивительно щедрый совет от человека, который годами жил за мой счёт.— Я защищала твоё будущее.— Нет. Вы устраивали своё удобство.Адриано всё это время молчал. И именно его молчание делало комнату жёстче. Тётка бросила на него быстрый взгляд.— Синьор делла Ровере, надеюсь, вы понимаете, что молодые женщины легко поддаются влиянию.— Да, — ответил он. — Особенно когда их годами держат в неведении ради чужой выгоды.Тётка впервые по-настоящему нахмурилась.— Вы обвиняете меня?— Я констатирую факты, — сказал Адриано. — Если хотите, мы можем позвать нотариуса и сделать это в письменной форме.Ливия почувствовала, как внутри что-то довольно, почти злорадно распрямляется.Вот.Вот именно это.Она могла бы сама. И сделала бы. Но слышать, как он становится между ней и этой холодной женской жестокостью, оказалось почти сладко.Тётка перевела взгляд на племянницу.— Значит, вот как. Ты решила говорить со мной через мужчин.Ливия склонила голову.— Нет. Я решила говорить с вами через закон. А мужчина рядом — просто удачное совпадение.Адриано ничего не сказал. Только уголок его рта дёрнулся.— Тебе это не идёт, — холодно произнесла тётка. — Эта грубость. Эти торговые привычки. Эта дерзость. Ты была бы гораздо счастливее в спокойной, достойной жизни.— В монастыре?— В защищённой жизни.Ливия медленно подошла ближе.Шаг.Ещё шаг.Пока не остановилась прямо перед креслом тётки.— Послушайте меня внимательно, — сказала она тихо. — Я, возможно, могла бы простить жадность. Даже глупость. Но я никогда не прощу того, что вы решили за меня, какая жизнь мне подходит. Никогда. И если вы ещё раз попробуете заговорить со мной так, будто я должна благодарить вас за собственное ограбление, я перестану быть вежливой окончательно.В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном по карнизу стекает вода.Тётка смотрела на неё. На молодое лицо. На светлые глаза. На прямую спину.И Ливия видела, как до этой женщины медленно доходит главное: перед ней уже не та девочка, которую можно было отправить в монастырь под видом спасения.Перед ней взрослая, опасная, упрямая хозяйка.— Что ты хочешь? — спросила тётка наконец.— Всё, что моё. Быстро. Без игр. Без слёз. Без попыток договориться со мной через жалость или стыд.— И если я откажусь?— Тогда я приду с нотариусом, с письмами из канцелярии, с описями судов и с вашим собственным арендатором, который уже подтвердил, кому платил. И, клянусь, я сделаю это с таким удовольствием, что вам станет обидно за потраченные годы.Тётка молчала долго.Потом сказала:— Ты похожа на своего отца.Ливия пожала плечом.— Хорошо. Значит, у него был вкус.— Он бы не хотел видеть тебя такой.Вот тут Ливия улыбнулась уже совсем холодно.— Знаете, тётушка, один из ваших промахов в том, что вы всё время пытаетесь говорить от имени мёртвых. А они, как ни странно, не могут вас поправить.Тётка выпрямилась.— Вон.Ливия кивнула.— Хорошо. Но через два дня я пришлю человека за оставшимися бумагами. И если хоть одна запись исчезнет, я вернусь уже не одна.Они вышли, не прощаясь.Дверь за ними закрылась глухо, тяжело, будто старый дом сам был недоволен тем, что внутри него столько лет жила такая женщина.На улице пахло дождём и мокрым камнем.Ливия дошла до угла, потом остановилась.Сначала она просто стояла.Потом выдохнула.Потом засмеялась.Тихо.Почти недоверчиво.— Что? — спросил Адриано.Она повернулась к нему. Глаза у неё горели.— Я это сделала.— Да.— И не убила её.— Это достойно отдельной благодарственной мессы.Ливия снова рассмеялась, уже громче.— Она меня ненавидит.— Это взаимно?— Ещё как.Он смотрел на неё внимательно. Слишком внимательно.— Но вам всё равно больно, — сказал он.Смех оборвался.Вот этого она не хотела.Не здесь.Не сейчас.— С чего вы взяли?— С того, как у вас дрожат пальцы.Она опустила руки. Чёрт.И правда дрожали.Не от страха.От злости, от обиды, от всего того давнего, что она в себе даже не прожила как следует, потому что успела заняться кораблями, счетами, портом, домом. А сейчас в лице этой женщины вдруг увидела всю прошлую несправедливость сразу.— Я в порядке, — сказала она.— Нет.— Не начинайте.— И не собирался.Но он подошёл ближе.Совсем чуть-чуть.Настолько, чтобы его плечо почти коснулось её.— Вы всё сделали правильно, — сказал он тихо.И именно из-за этой тихости, из-за того, что он не говорил громких слов, не пытался её утешить как девочку, а просто стоял рядом и говорил правду, у Ливии вдруг резко защипало в глазах.Нет.Нет.Только не это.Она зло втянула воздух.— Если я сейчас начну плакать, я вас возненавижу.Он посмотрел на неё.— Не начнёте.— Почему?— Потому что вы упрямая.И вот от этого она всё-таки рассмеялась снова. Сквозь злость. Сквозь напряжение.— Какой же вы всё-таки невозможный мужчина.— А вы невозможная женщина.— И что теперь?— А теперь вы идёте домой, пьёте вино и даёте себе хотя бы час, прежде чем снова начнёте спасать мир.— Один час?— Для вас это уже почти роскошь.Она покачала головой.— Хорошо. Один час.— Я прослежу.— Господи, как же приятно иногда, что вы рядом.Он замер.Совсем чуть-чуть.Но она увидела.Вот.Значит, не только ей тяжело держать эту линию, не переходя.Ливия медленно, очень медленно улыбнулась.— Что? — спросил он.— Ничего. Просто приятно иногда ловить вас на живом.— Опасная привычка.— Я вообще опасная.— Знаю.Они пошли обратно по мокрой улице, и ей казалось, что после этого разговора Равенна стала уже не просто городом с домом и бумагами.Она стала её территорией.Пусть ещё сырой, чужой, спорной.Но уже её.Вечером в доме Бенедетты пахло жареным луком, чечевицей, мокрой шерстью и вином.Серафина прислала кувшин, потому что, по её словам, «после встречи с родственниками грех пить воду».Бенедетта с этим полностью согласилась.Она ничего не расспрашивала, только поставила на стол еду и сказала:— По лицу вижу, что кто-то сегодня остался без привычной власти.— Очень точное наблюдение, — ответила Ливия.Адриано сидел напротив и молчал. Но молчание у него теперь уже было не отстранённым. Личное молчание. Такое, в котором человек уже живёт рядом с твоим состоянием, а не просто наблюдает за ним.И от этого в доме стало почти по-домашнему тесно.После ужина Бенедетта ушла наверх, демонстративно громко пожелав им «не ссориться хотя бы до полуночи».Ливия сидела у очага и смотрела в огонь.Дрова потрескивали. На стенах ходили тени. За окном дождь уже почти закончился, только редкие капли ещё падали с карниза во двор.— Вы сегодня устали больше, чем хотите показать, — сказал Адриано.— Я сегодня вообще много чего хочу не показывать.— Например?Она не ответила сразу.Потом подняла на него глаза.— Например, как мне было хорошо, когда вы поставили её на место.Он чуть нахмурился.— Я не ставил её на место. Я просто…— Да-да. Практичность. Закон. Порядок. Не начинайте.Он усмехнулся.— Хорошо.Ливия откинулась на спинку кресла.— Это странно.— Что именно?— Я привыкла быть женщиной, которая сама себя защищает. Которой никто не нужен для драки. И это никуда не делось. Но когда вы сегодня заговорили с ней… — Она замолчала, сжала пальцы на подлокотнике и всё-таки договорила: — Это было очень приятно.Он не пошевелился. Только взгляд стал глубже.— Хорошо, — сказал он тихо.Она моргнула.— Что “хорошо”?— Что вы это сказали.— Почему?— Потому что я всё время боялся, что вы сочтёте это оскорблением.Ливия тихо фыркнула.— Иногда да. Но не сегодня.— А сегодня?Она посмотрела в огонь.— Сегодня это было правильно.Несколько секунд тишина была почти тёплой.Потом Адриано спросил:— И что вы будете делать, когда всё это закончится?— Что именно?— Дом. Корабли. Тётка. Порт. Когда останется только ваша жизнь.Она подумала.Долго.Серьёзно.Потому что вопрос был важнее, чем казался.— Жить, — сказала она наконец. — Не как придётся. А как я выберу.— В этом вы и раньше были упрямы.— Нет. Раньше я только боролась. А теперь хочу ещё и жить.Он медленно кивнул.— И в этой жизни есть место для меня?Вот так.Без обходов.Без красивых ловушек.Прямо.Ливия повернула голову.Огонь дрожал на его лице. Тёмные волосы, серые глаза, спокойный рот, в котором сейчас не было ни насмешки, ни защиты. Только взрослая, мужская честность.Сердце у неё ударило так сильно, что стало почти смешно.— Это очень нечестный вопрос, — сказала она.— Почему?— Потому что вы задаёте его после дня, в который я уже и так слишком много чувствовала.— А если я устал ждать?Она медленно выдохнула.— Тогда вы тоже нечестны.— Да.— И упрямы.— Да.— И опасны.— Для вас?Она улыбнулась.— Очень.Он поднялся.Не резко.Просто встал и подошёл ближе.Не вплотную.Не переходя черту.Но так, что между ними осталась не безопасная дистанция, а одно решение.— Я не хочу забирать у вас свободу, Ливия, — сказал он тихо. — И не хочу становиться ещё одной силой, которая решает за вас. Но я хочу быть рядом, когда вы этой свободой начнёте жить. Если вы позволите.У неё пересохло во рту.Она смотрела на него и думала, что вот этот мужчина, который умеет быть терпеливым, который не лезет с красивыми словами раньше времени, который способен защищать, не ломая, — гораздо опаснее всех тех, с кем она сталкивалась раньше.Потому что рядом с ним можно было не только спорить.Рядом с ним можно было ослабить руку.Совсем чуть-чуть.— Вы понимаете, — сказала она очень тихо, — что если я соглашусь, то буду ужасной?— Знаю.— Я много говорю.— Знаю.— Командую.— Ещё как.— Лезу в чужие дела.— Это уже часть вашей красоты.Вот тут она всё-таки засмеялась. Негромко. Почти бессильно.— Господи, — сказала она. — Вы всё-таки умеете говорить приятные вещи.— Редко.— Зато метко.Он был уже совсем близко.И если бы сейчас протянул руку и коснулся её лица, она бы, наверное, не отстранилась.Но он не сделал этого.И именно поэтому ей стало ещё теплее.— Хорошо, — сказала Ливия.Он не шевельнулся.— Что именно хорошо?— Вы можете быть рядом.— Это согласие?Она чуть склонила голову.— Это начало.И тогда он всё же протянул руку.Не к лицу.К её ладони, лежащей на подлокотнике.Накрыл своей.Просто.Тепло.Надёжно.И Ливия вдруг поняла, что именно так и должно быть. Не буря. Не безумие. Не слова, от которых кружится голова. А это — тяжесть чужой ладони, очаг, дождь за окном, дом, который уже почти её, и мужчина, с которым можно идти дальше не потому, что без него не выживешь, а потому, что с ним жить хочется сильнее.Она перевернула руку и сжала его пальцы в ответ.— Только не вздумайте теперь стать невыносимо счастливым, — сказала она.— Поздно.— Самоуверенный.— Живая.— Опять.— И дальше будет.Она покачала головой, всё ещё улыбаясь.— Вы даже сейчас не можете говорить как нормальный человек.— С вами — нет.И это, как ни странно, было самым правильным ответом из всех возможных.За окном ветер утихал.В доме пахло дровами, тёплой шерстью и мокрым камнем.А финал действительно уже был близко.Не как конец.Как точка, где всё наконец встаёт на своё место.