Лишняя дочь или шухер в монастыре.

Глава 2.

Глава 2

К полудню монастырская кухня уже дышала жаром, паром, терпким луком, сырым тестом и тем особым рабочим раздражением, которое рождается там, где слишком много женщин, слишком мало места и у каждой своё мнение о том, как правильно чистить морковь.Ливия стояла у длинного стола, закатав узкие рукава повыше, и с таким выражением лица резала коренья, будто не готовила похлёбку, а мысленно расчленяла все глупые традиции этого места на мелкие удобные кусочки.Юное тело, на которое она по-прежнему не могла насмотреться без внутреннего хохота, двигалось легко. Запястья не ныли. Спина не напоминала о себе через каждые пять минут. Ноги после часа на каменном полу не гудели. От этого становилось почти весело — если не учитывать, что веселиться приходилось в монастыре четырнадцатого века, где половина проблем решалась молитвой, а вторая половина — никак.— Не так, — сказала Ливия, даже не поднимая головы.Послушница рядом, совсем молоденькая, тонкая, с мышиными косичками, которые торчали из-под покрывала, замерла с ножом в руке.— Что… не так, сестра?— Всё. Нож ты держишь, как заговорщик кинжал. Пальцы подставила, лук режешь неровно, а плачешь так, будто он тебя бросил у алтаря.Девушка вспыхнула до самых ушей. У неё даже шея порозовела.— Я не плачу.— У тебя слёзы на подбородке, дитя.— Это от лука.— А у меня — от несчастной любви к порядку.Костанца, месившая тесто в деревянной кадке, вскинула голову и хрипло рассмеялась. Смех у неё был такой, что казалось, сейчас затрещит скамья под кем-нибудь из святых.— Ты ей дай помягче, Ливия, — сказала она, утирая тыльной стороной ладони лоб. — Сестра Маддалена и без тебя боится ножей больше, чем Страшного суда.Маддалена опустила голову ещё ниже. У неё были большие серые глаза, веснушки на носу и то нервное желание всем угодить, от которого люди вечно режут пальцы, проливают кипяток и попадают под чужую волю.Ливия посмотрела на неё секунду, потом вздохнула уже без ехидства.— Дай сюда.Она встала у девушки за спиной, забрала нож, пододвинула луковицу и быстрым движением показала.— Смотри. Пальцы подогнула. Лезвие ближе к костяшкам. Не давишь на нож, а ведёшь. Вот так. Ровно. Быстро. И без трагедии.Маддалена смотрела на её руки так, будто Ливия только что показала ей тайну изготовления золота.— Ещё раз, — велела Ливия.Та повторила — неуверенно, но уже лучше.— Видишь? Никто не умер. Мир не рухнул. Продолжай.Она вернулась на своё место. Костанца прищурилась, с интересом изучая её.— Ты и впрямь до лихорадки была не такой.— До лихорадки я, может, просто плохо знала ваши возможности, — ответила Ливия.— А теперь, стало быть, хорошо знаешь?— Достаточно, чтобы понять: если на этой кухне однажды кто-нибудь не сломает себе шею, то это случится не благодаря устройству кухни, а исключительно по милости Божьей.Сразу две старшие монахини, таскавшие котёл к очагу, обернулись. Одна недовольно поджала губы. Вторая, наоборот, еле заметно усмехнулась.Кухня в монастыре Санта-Кьяра была просторной только на первый взгляд. На деле в ней всё было устроено по принципу: «мы двадцать лет так живём, и если кто-то ещё не умер, значит, менять ничего не надо». Столы стояли так, что между ними едва протискивались двое с ведром. Пол возле очага был вечно мокрым. Дрова лежали кучей у самой двери. Тяжёлые мешки с мукой почему-то держали не в сухом углу, а поближе к печи, где от жара и влаги мешковина отсыревала и пахла неприятно затхлым. Ножи лежали вперемешку с половниками, верёвками, ложками и какими-то деревянными крышками. Ливию от одного взгляда на всё это начинало подёргивать в левом глазу.На стройке за такой хаос она бы уже к обеду устроила показательное сожжение чьей-нибудь халатности. Здесь приходилось дышать глубже и помнить, что ты не прораб с планшетом, а юная послушница с ангельским личиком. Правда, ангельское личико работало плохо: стоило ей открыть рот, и окружающие вспоминали, что внутри кукольной оболочки сидит кто-то очень недовольный человечеством.Костанца с усилием повернула тесто, и из-под её рук пополз плотный, блестящий ком.— Так что не нравится тебе здесь? — спросила она уже тише, будто между делом. — Кроме уборной, конечно. О ней мы поняли.— Не нравится? — Ливия подняла глаза. — Да мне здесь всё не нравится. Но больше всего меня раздражает, когда вижу, как можно сделать проще, чище, удобнее — а никто даже не пытается.— Это монастырь, а не королевская кухня.— И что? У Бога запрет на здравый смысл?Костанца опять заржала. Маддалена, резавшая лук, нервно дёрнула плечами, но уголки её рта дрогнули.У самого очага сестра Франческа, высокая, костлявая, с вечно поджатыми губами, обернулась и произнесла с такой сухостью, будто слова её предварительно засушили на полке:— Некоторые порядки стоят дольше нас, сестра Ливия.— И многие из них смердят не хуже вашей уборной, — отозвалась Ливия.В кухне стало тихо.Ливия не сразу поняла, что произнесла это слишком громко. Потом поняла — и внутренне пожала плечами. Ну и что? Уже поздно изображать кроткую овечку. Эта овечка вчера в зеркале познакомилась со своей новой физиономией и с тех пор только укрепилась во мнении, что судьба её подставила, но зря надеется сломать.Франческа выпрямилась. Лицо у неё было длинное, с острым подбородком и бескровными губами. Такие женщины в любом веке искренне обожают слово «порядок», особенно когда оно означает чужое подчинение.— Я донесу матушке Беатриче, что после болезни у вас не только странные мысли, но и язык без узды.— Доносите, — невозмутимо кивнула Ливия, дорезая морковь. — Только не забудьте сообщить, что у вас дрова лежат у двери, где о них трижды в день спотыкаются, а воду таскают через мокрый пол, как будто очень хотят кого-нибудь сварить вместе с супом.Франческа моргнула.Костанца хрюкнула от смеха прямо в тесто.— Святой Бенедикт, — пробормотала она. — Ты что, правда не боишься никого?Ливия подняла на неё свои светлые глаза.— Боюсь. Очень. Глупости, грязи, сырой муки и людей, которые считают, что если что-то делали плохо сто лет, то на сто первый раз оно вдруг станет хорошим.— Это не люди, это монастырская традиция, — шепнула Маддалена, и тут уже прыснули сразу две послушницы у дальнего стола.Ливия медленно повернула голову.— Вот. Учитесь. Юмор — первый признак выздоровления.К полудню она уже знала, кто на кухне чего стоит. Костанца — сердце и кулак кухни. Громкая, могучая, вечно потная, вечно в муке, с румяными щеками и большими тёплыми руками. Она ворчала на всех, но по сути держала на себе половину хозяйства. Франческа — сухая палка с душой надсмотрщика. Видит каждую крошку не там, где надо, и, если бы могла, заставляла бы хлеб подниматься строем. Маддалена — трясущийся зайчонок, которого в детстве явно слишком часто пугали суровыми голосами. Ещё была низенькая, черноволосая сестра Джулия — молчаливая, ловкая, с тёмными глазами и такой пластикой рук, будто она всю жизнь не месила тесто, а воровала кошельки на рынке. Ливия отметила это с уважением: полезный тип. Такие обычно видят и слышат больше, чем говорят.Жар от очага стелился по ногам. На стенах дрожали отсветы пламени. В воздухе висел запах варёных бобов, свежеразрезанного лука, чеснока, мокрого дерева, дыма и теста. Ливия вытерла лоб предплечьем и оглядела кухню ещё раз.Её начало зудеть.Это был опасный зуд. Тот самый, который когда-то приводил к перестройке всего графика на объекте, к скандалам с поставщиками и к внезапным перестановкам лесов «потому что так никто не работает, вы что, с ума сошли».— Костанца.— М-м?— Почему овощи моете здесь?— Где здесь?— Вот прямо у стола, где режете хлеб.— Потому что колодец во дворе, а тащить всё туда-сюда дольше.— А потом вода на полу.— Ну и что?— Ну и то. Кто-нибудь навернётся, опрокинет котёл, и у вас одной послушницей станет меньше.Костанца отмахнулась.— Да не выдумывай. Мы так всегда—Ливия медленно подняла палец.— Не говори мне эту фразу. Никогда. Меня от неё сыпью покрывает.— Это почему же?— Потому что ею оправдывают любую дурь — от кривой стены до тухлой рыбы.Франческа снова обернулась.— Если вам всё не по нраву, сестра Ливия, никто не держит вас на кухне.— Пока что, как я понимаю, именно держат.— Держат из милости.— Нет, — сказала Ливия уже без улыбки. — Из нужды. Милость пахнет иначе.На этот раз тишина стала длиннее. Даже огонь будто прислушался.Франческа хотела что-то сказать, но в дверях появилась Агнета, раскрасневшаяся после бега по двору.— Сестра Костанца, матушка велела отправить в лазарет тёплый бульон. У старой сестры Бьянки опять слабость.— Маддалена, неси, — бросила Костанца.Маддалена схватилась за миску так, словно это был младенец, и тут же, конечно, задела локтем ведро с водой.Ведро качнулось.Плеснуло.По каменному полу побежала широкая блестящая лужа.Маддалена пискнула, шарахнулась назад, каблук её деревянной обуви поехал в воде, руки взлетели — и горячий бульон уже опасно накренился в миске.— Стоять! — рявкнула Ливия.Это был не девичий голос и не послушнический. Это был тот самый голос, от которого взрослые мужики на стройке бросали сигареты и начинали шевелиться.Маддалена застыла.Даже бульон будто замер вместе с ней.Ливия за три шага оказалась рядом, подхватила миску снизу, другой рукой резко выпрямила девушке локоть и поставила её ноги шире.— Не дёргайся. Дыши. Смотри вниз. Стопа ровно. Вот так.Маддалена смотрела на неё вытаращенными глазами. По щекам у неё уже катились слёзы.— Я… я…— Да жива ты, — отрезала Ливия. — Не реви над супом. Это унизительно.Костанца шумно выдохнула. Агнета прижала ладонь к груди. Франческа перекрестилась так быстро, будто ожидала по меньшей мере чуда.Ливия передала миску в руки Джулии, которая подскочила бесшумно и уверенно.— Отнеси ты. У тебя ноги умнее.Джулия ничего не сказала. Только кивнула и ушла, держа миску так ровно, словно всю жизнь тренировалась ходить с драгоценностями на голове.Ливия посмотрела на лужу.Потом на ведро.Потом на женщин.— Всё, — сказала она с тихой свирепостью. — Хватит. С меня довольно.— С чего довольно? — насторожилась Костанца.Ливия медленно повернулась к ней. Её глаза уже нехорошо блестели.— С вашего вечного «так всегда было». С мокрого пола. С мешков у печи. С ножей в одной куче с половниками. С того, что вы таскаете воду через полкухни, будто святой подвиг совершаете. Здесь можно работать нормально. Просто никто не шевелил мозгами.— Ливия… — осторожно начала Агнета.— Нет уж, подожди. Я сейчас или скажу, или лопну.Она шагнула к середине кухни. Её молодое тело, тонкое лицо, длинная коса и огромные светлые глаза никак не вязались с тем тоном, каким она сейчас заговорила. Это было даже забавно: фарфоровая куколка, в монашеской тёмной одежде, стоящая посреди закопчённой кухни и отчитывающая кухонное хозяйство так, будто перед ней бригада идиотов, а не благочестивые женщины.— Во-первых, — Ливия ткнула пальцем в пол, — здесь должен быть сухой проход. Один. Всегда. Без вёдер, без луж, без ваших молитв о равновесии. Во-вторых, дрова — в тот угол. Там сухо и не ходят. В-третьих, мука — подальше от жара. У вас она отсыревает, а потом вы удивляетесь, что тесто капризничает. В-четвёртых, ножи отдельно. Иначе однажды кто-нибудь схватит ложку, а найдёт себе новую дырку в ладони. В-пятых—— Кто дал тебе право здесь распоряжаться? — ледяным голосом перебила Франческа.Ливия повернулась к ней так резко, что коса хлестнула по спине.— Здравый смысл.— Это кухня монастыря Санта-Кьяра.— Поздравляю. Именно поэтому здесь всё должно работать лучше, а не хуже.— Ты забываешься.— Нет. Это вы забылись. Все. Так долго молились и терпели, что перестали видеть, где у вас под носом бардак.Франческа побледнела. У Костанцы, наоборот, глаза засверкали от восторга. Агнета стояла между ними, как человек, случайно оказавшийся между двумя телегами на узкой дороге.— Матушка Беатриче… — начала Франческа.— Конечно, — сладко кивнула Ливия. — Зовите матушку. Может, хоть она увидит, что кухню строили не для того, чтобы каждая вторая послушница ломала себе шею во славу традиции.— Я уже здесь, — раздался от двери ровный голос.Если бы кто-то в этот миг подкинул в воздух перо, оно, наверное, слышно было бы, как падает.Матушка Беатриче стояла в проёме, прямая, как копьё, в чёрном одеянии, и смотрела на Ливию так, будто прикидывала, не проще ли сразу заказать для неё отдельную келью с мягкими стенами.Ливия, не мигая, встретила этот взгляд.Вот и хорошо, подумала она. Не люблю обсуждать проблемы за спиной начальства. Лучше уж в лоб.— Итак, — сказала аббатиса. — Я прервала весьма любопытную речь. Продолжайте. Раз уж вы так уверены, что знаете, как устроить мою кухню лучше тех, кто служит на ней много лет.Костанца медленно опустила руки в муку. Франческа замерла в ожидании кары. Агнета, кажется, перестала дышать.Ливия чуть приподняла подбородок.— С удовольствием.И это «с удовольствием» прозвучало так, что Джулия, как раз вернувшаяся с пустой миской, едва заметно вскинула бровь.— Ну? — произнесла Беатриче.Ливия обвела рукой кухню.— Мокрый пол там, где носят горячее. Дрова там, где об них спотыкаются. Мука там, где ей жарко и сыро. Ножи в общей куче. Проходы узкие. Всё тяжёлое лежит не там, где нужно. И каждый раз, когда кому-то срочно надо вода, овощи или котёл, остальные прыгают в стороны, как перепуганные куры. Это не кухня. Это заговор против человеческих ног.Костанца уткнулась лицом в плечо, скрывая смех. Франческа метнула в неё взгляд, полный высокомерного ужаса.Матушка Беатриче осталась неподвижной.— И что же вы предлагаете?— Начать думать, — ответила Ливия. — Хотя бы попробовать. Переставить. Разделить. Освободить проход. Сделать место для мытья овощей не у хлеба. Выделить стол под нарезку. Повесить ножи на доску. Поставить бочки так, чтобы за водой не бегать через весь ад.— Ад? — сухо уточнила аббатиса.— В переносном смысле, матушка. Пока что.У Агнеты дрогнули губы. Беатриче, кажется, это заметила.— Вы очень смелы для послушницы, которая вчера лежала в горячке, — сказала она.— А вы очень спокойны для женщины, которая только что услышала, что её кухню назвали заговором против ног.— Видимо, я лучше вас умею владеть собой.— Не спорю. Но я лучше замечаю, где люди вечно мучаются на пустом месте.Матушка Беатриче чуть склонила голову. Это было почти незаметно, но Ливия уловила: удар попал.— Допустим, — произнесла аббатиса, — вы видите беспорядок. Допустим, вы даже правы. Но почему полагаете, что имеете право менять то, что устроено до вас?Ливия не отводила глаз.— Потому что, если что-то устроено плохо, его надо менять. Не из гордыни. Из жалости к тем, кто об это спотыкается.В кухне стало так тихо, что потрескивание дров в очаге казалось почти громким.Ливия почувствовала, как в ней самой поднимается знакомый жар — не гнев, не страх, а то острое рабочее возбуждение, когда ты уже видишь решение и тебя бесит, что остальные ещё нет.— Матушка, — сказала она уже спокойнее. — Вы хотите, чтобы ваши сестры меньше уставали? Чтобы меньше проливали, меньше резались, меньше таскали лишнего, меньше портили еду и меньше падали? Тогда дайте мне один день.Франческа задохнулась.— Что?!— Один день, — повторила Ливия. — Я ничего не ломаю. Ничего не выбрасываю. Только переставляю так, чтобы кухня работала на людей, а не против них. Если будет хуже — вернёте всё как было и лично поставите меня мыть уборную до конца года.От такой перспективы даже Костанца перестала улыбаться.Матушка Беатриче смотрела на Ливию долго. Серые глаза её не теплели, но в них появилось что-то новое — не доверие, нет. Интерес. Осторожный, неприятный, умный.— Вы ставите условия, — заметила она.— Я предлагаю сделку.— В монастыре не торгуются.— Значит, у вас и здесь упущение.Джулия кашлянула в кулак. Очень подозрительно.Беатриче медленно перевела взгляд на остальных. На Костанцу с мукой по локти. На Агнету, красную как мак. На Франческу, готовую упасть в обморок от возмущения. На Маддалену, всё ещё испуганную, но уже смотрящую на Ливию с робкой надеждой.— Хорошо, — сказала она наконец.Кухня не просто замерла. Она перестала существовать как место. Остался один только смысл этого слова.— Что? — выдохнула Франческа.— Я сказала: хорошо. Один день. Под моим наблюдением. Никакой порчи имущества. Никакой дерзости вне работы. Никаких новшеств без моего ведома в других частях монастыря. Если к вечеру я увижу хоть малейший беспорядок или напрасную трату сил, сестра Ливия отправится мыть уборные. Все. Неделю.Ливия чуть улыбнулась.— Договорились.— И, — добавила Беатриче, — если вы ещё раз назовёте эту кухню адом, я продлю срок до двух недель.— Тогда я буду говорить «испытание».Матушка Беатриче развернулась и вышла.Только когда её шаги стихли в коридоре, Костанца глухо бухнула ладонями о стол и расхохоталась во весь голос.— Святые мученицы, — простонала она сквозь смех. — Ты либо самая храбрая, либо самая безумная девка, какую я видела.— Можно всё сразу, — ответила Ливия.Франческа сжала губы так, что они стали совсем белыми.— Это кощунство, — отрезала она. — Матушка потакает твоей гордыне, и ничем хорошим это не кончится.Ливия посмотрела на неё с ледяным терпением.— Франческа, если ты ещё хоть раз назовёшь порядок гордыней, я лично научу тебя отличать одно от другого.Костанца взревела от восторга. Маддалена испуганно хихикнула. Агнета закрыла лицо ладонями, но плечи её мелко тряслись.— Всё, — сказала Ливия, хлопнув в ладоши так резко, что все вздрогнули. — Хватит смотреть на меня как на явление. За работу. И если уж мне дали день, то я не собираюсь тратить его на ваши ахи.— Ты правда собираешься переставить всю кухню? — спросила Агнета.— Не всю. Только то, что бесит меня с первого взгляда. А остальное — после.— После чего?Ливия обвела их взглядом, полным обещания.— После того, как вы поймёте, что я права.Переворот начался с ведра.Точнее, с пяти вёдер, двух лавок, одного старого стола и такого количества возмущённых взглядов, будто Ливия предложила вынести из кухни алтарь.Она двигалась быстро, почти азартно. Юное тело ловило этот ритм с удовольствием. Коса хлестала по спине, рукава сползали, щёки разрумянились от жара и движения, глаза светились. В ней было что-то почти мальчишеское сейчас — азарт драки, удовольствие от сопротивления, чистая радость от того, что ты наконец не просто видишь проблему, а трогаешь её руками.— Этот стол туда.— Но там—— Там светлее. Будут резать при окне, а не щуриться над свечой, как заговорщики.— Ведро не здесь.— А где?— Там, где его не пнут. Потрясающая мысль, правда?— Маддалена, не таскай всё сразу. Ты не мул и выглядишь глупо.— Костанца, если ты ещё раз положишь муку у печи, я начну верить, что ты тайно работаешь на сырость.— Джулия, ты сокровище. Где ты была всю мою прошлую жизнь?Джулия молча подняла на неё чёрные глаза и впервые улыбнулась. Улыбка была быстрой, острой и очень красивой.Костанца пыхтела, таская дрова в дальний угол, но пыхтела уже с удовольствием. Ей нравилось движение, нравился шум, нравилось, что скучный кухонный день вдруг превратился в нечто вроде честного бунта под видом хозяйственной пользы.Франческа сопротивлялась до последнего.— Ножи на стену? — спросила она с ужасом. — Чтобы они висели у всех на виду?— Да, — терпеливо ответила Ливия. — Именно для этого и вешают ножи. Чтобы их было видно, а не чтобы искать их руками в куче лопаток.— Это опасно.— Нет. Опасно — это когда ты хватаешься в корзине за половник, а получаешь лезвием под ноготь.Франческа аж скривилась.— Ты специально говоришь гадости.— Нет, я специально думаю вперёд.Понадобилась толстая доска. Её нашли в кладовой, покрытую пылью. Костанца приволокла старые крючья. Джулия откуда-то добыла молоток. И когда Ливия, поджав губы, сама начала забивать первый крюк в стену, в кухне собрались уже не только работающие тут сестры, но и половина окрестных послушниц. Стояли в дверях, шептались, вытягивали шеи, переглядывались.— Она что делает?— Говорят, матушка разрешила.— Не может быть.— А если нож упадёт ночью?— А если тебе на голову упадёт крыша, что ты будешь делать?Последнее принадлежало Ливии. Она даже не обернулась. Только забила второй крюк и отступила на шаг, оценивая.— Так, — сказала она. — Теперь все ножи сюда. Большие отдельно, маленькие отдельно. И если кто-то положит их опять в общую кучу, я начну считать это личным оскорблением.— Тебя всё оскорбляет? — пробормотала Джулия, но глаза её смеялись.— Нет. Только тупость.К середине дня кухня уже не была похожа сама на себя. Свободный проход вдоль очага. Чистое место для воды. Отдельный стол у окна для резки. Дрова сложены ровно. Мешки с мукой убраны в сухой угол на деревянные подставки. Ножи висят на доске. Ложки, крышки и поварёшки распределены по корзинам. На полу меньше луж, потому что вёдра стоят не где попало, а там, где их не задевают бедром.Женщины, привыкшие к прежнему хаосу так же, как привыкают к старой боли в спине, сначала ходили настороженно, потом — удивлённо, а потом — уже быстрее. Костанца первой это заметила.— Святой Антоний, — сказала она, неся котёл с водой. — А я ведь прошла и не зацепилась.— Поздравляю. Ещё немного, и ты уверуешь в чудо планировки, — ответила Ливия.Маддалена несла овощи к столу у окна, и на лице у неё было такое осторожное счастье, будто ей впервые разрешили работать без ожидания катастрофы.Даже Франческа, подавая хлеб, неосознанно двинулась по новому проходу — и только потом поняла, что сделала это легко, без привычного манёвра боком между лавкой и ведром.Ливия увидела это и ничего не сказала. Только мысленно довольно оскалилась.Вот так. Один шаг. Потом второй. А потом люди сами уже не захотят обратно.Во дворе тем временем начали шептаться. Новость разлетелась быстро, как всегда в женских сообществах: «та самая Ливия», «после лихорадки», «которую вчера хотели поить отваром», «сегодня переставила кухню и разговаривала с матушкой Беатриче как с равной».Последнее, конечно, приукрашивали. Но немного.К вечеру, когда солнце стало тёплым и золотым, полосы света легли через арки двора на каменный пол, а воздух наполнился запахом остывающей печи, зелени и влажной земли, матушка Беатриче пришла смотреть.Она вошла без свиты, без шума, как всегда. Чёрная фигура в дверях — и этого было достаточно, чтобы разговоры стихли. Только теперь тишина была другой. Не испуганной, а напряжённой, живой.Ливия стояла у стола с корзиной корнеплодов и вытирала руки полотном. Щёки у неё горели, на виске прилип выбившийся завиток волос, глаза блестели. На юном лице играло то выражение упрямой удовлетворённости, которое взрослой Ливии Беллини когда-то приносило проекты, сданные вовремя вопреки всем идиотам мира.Матушка Беатриче медленно оглядела кухню.Прошла по свободному проходу.Остановилась у доски с ножами.Коснулась пальцами мешка с мукой в сухом углу.Слегка приподняла крышку котла.Ни слова.Костанца сопела так, будто от этого зависела её душа. Франческа стояла прямая, напряжённая, с тем достоинством, какое обычно бывает у людей, чья правота только что дала трещину. Агнета зажала руки в рукавах и смотрела на аббатису, не моргая.Наконец Беатриче повернулась к Ливии.— Итак?— Итак, — спокойно ответила та, — теперь здесь можно работать, не играя в кости собственной спиной.— Я вижу, вы довольны собой.— Я довольна результатом. Это разные вещи.— Неужели?Ливия слегка склонила голову.— Я тщеславна ровно настолько, чтобы любить хорошо сделанную работу.Уголок рта Беатриче дрогнул. Это было так мимолётно, что никто, кроме Ливии, наверное, и не заметил бы. Но Ливия заметила.О, подумала она. А ты не совсем каменная.— Что ж, — сказала аббатиса. — Кухня действительно стала… удобнее.У Костанцы вырвался звук, похожий на восторженный хрип быка.Франческа побледнела.Агнета чуть не перекрестилась от счастья.Ливия только приподняла бровь.— «Удобнее»? Это всё? После такого подвига?— Не искушайте меня, сестра Ливия. Я ещё не решила, благодарить вас или назначить наказание за самоуправство.— Благодарность я переживу тяжелее.Теперь Беатриче уже не смогла скрыть мимолётного, очень тонкого, почти злого веселья в глазах.— Это я уже поняла.Она обвела взглядом остальных.— Костанца.— Да, матушка.— Если завтра к полудню вы скажете мне, что новое устройство мешает работе, всё вернут как было.Костанца так искренне ужаснулась, что её круглое лицо стало почти трагическим.— Матушка, да я скорее обратно в мир уйду, чем позволю вернуть ведро к проходу.Кухня ахнула. Кто-то прыснул. Франческа возмущённо выдохнула.Ливия же медленно улыбнулась.Матушка Беатриче скользнула по ней взглядом.— А вы, сестра Ливия, раз уж проявили такую неуместную прыть в хозяйственных делах, завтра отправитесь в лекарственный сад. Посмотрим, умеете ли вы не только говорить, но и видеть.— Вижу я прекрасно, — сказала Ливия.— Вот и проверим.Аббатиса развернулась и ушла.Только когда она скрылась в галерее, кухня снова ожила. Вздохи, шёпот, хихиканье, лязг посуды.Костанца подошла к Ливии и вдруг сгребла её в объятия с таким размахом, что у той хрустнули кости.— Ты бесноватое чудо, — объявила она с восторгом. — Я тебя обожаю.— Осторожнее, — прохрипела Ливия из её мучных объятий. — У меня лицо красивое, не помни.Костанца заревела от смеха. Агнета закрыла рот ладонью, но уже не от страха, а чтобы не расхохотаться слишком громко. Даже Маддалена улыбалась открыто, по-детски, впервые не похожая на испуганного воробья.Только Франческа осталась в стороне.Она стояла у стола с сухим, непроницаемым лицом, но пальцы у неё были сцеплены слишком крепко. Ливия поймала её взгляд. В нём уже не было одного только презрения. Там появилось что-то более опасное — настороженность.Она меня запомнила, подумала Ливия. И не простит.Что ж. Тем лучше.Солнце уходило за стены монастыря медленно, янтарно. Во дворе запахло вечерней прохладой, сырой землёй и травами. Где-то звякнул колокол к вечерней молитве. Женщины начали расходиться — кто в трапезную, кто к умыванию, кто в сад, кто в кельи.Ливия вышла из кухни последней.Во дворе уже тянулись длинные тени арок. Возле колодца две послушницы шептались и при виде неё резко замолчали. На галерее старая сестра Бьянка, та самая, которой носили бульон, сидела на скамье, укутанная в тёмный платок, и смотрела на Ливию с интересом старой кошки.Воздух был мягкий. После кухонного жара он казался прохладным, почти шёлковым. Где-то далеко за стенами монастыря жила Болонья — её город, и не её город, молодой и древний одновременно. Там были башни, рынки, шум, мужики, ослы, грязь, реки, специи, драки, сделки. А здесь — камень, женщины, правила, молитвы и тонкая, опасная тишина, под которой уже начинало шевелиться нечто новое.Шухер, мрачно и довольно подумала Ливия.Она подняла глаза к окну верхней галереи.За решётчатым проёмом стояла матушка Беатриче. Высокая чёрная фигура на фоне закатного света. Она не скрывалась. Просто смотрела вниз — прямо на Ливию.Они встретились взглядами.Ливия не отвела глаз.И не поклонилась.Только чуть-чуть, едва заметно, приподняла подбородок, будто говорила без слов: ну что, матушка, первый раунд?Лицо Беатриче осталось неподвижным. Но спустя мгновение аббатиса медленно скрылась в глубине коридора.Ливия стояла ещё секунду, чувствуя, как по спине пробегает странный холодок — не страха, нет. Азарта.Потом она посмотрела на свои тонкие руки, испачканные мукой, на узкие запястья, на длинные пальцы, на край тёмного рукава.И вдруг тихо, сама себе, почти нежно сказала:— Ну всё, девочка. Кажется, мы здесь надолго.А где-то за стеной, в лекарственном саду, уже пахло мятой, шалфеем, влажной землёй и новой неприятностью, которая ждала её завтра.