Лишняя дочь или шухер в монастыре.

Глава 5.

Глава 5

Ночью монастырь звучал иначе.Днём каменные стены Санта-Кьяры держали в себе шум — шаги, голоса, звон посуды, шуршание ткани, стук ведра у колодца, глухие удары колокола. Всё это переплеталось, смешивалось и становилось привычным фоном жизни.Ночью же каждый звук становился отдельным существом.Шорох — шорохом.Шаг — шагом.Дыхание — дыханием.Ливия стояла у двери рабочей кельи матушки Беатриче и слышала всё.Тихий шелест бумаги.Очень осторожное движение.Иногда — едва слышный скрип стола.Кто бы ни был внутри, двигался аккуратно. Не торопился. И делал это уже не первую минуту.«Умница», — подумала Ливия почти с уважением.«Только вот сегодня ты ошиблась».Она прислонилась плечом к холодной стене и сложила руки на груди. Камень отдавал ночной прохладой. Из часовни тянуло остатками ладана. Где-то далеко хлопнула дверь — наверное, кухня. Потом снова стало тихо.Шаги она услышала раньше, чем увидела.Сначала быстрые — лёгкие. Это была Джулия.За ней — тяжёлые, уверенные. Мужские.И третий звук — спокойный, размеренный, который Ливия уже начинала узнавать среди десятка других: шаги матушки Беатриче.Три фигуры вынырнули из темноты коридора почти одновременно.Беатриче шла первой. Лицо её в слабом свете лампы было каменным. За ней — Адриано делла Ровере, в тёмном камзоле, без плаща, с тем же холодным вниманием во взгляде, которое, кажется, не покидало его ни днём, ни ночью. Джулия остановилась чуть позади.— Она внутри, — тихо сказала Ливия.— Давно? — спросила Беатриче.— Минут пять. Может, семь.— Слышали что-нибудь?— Бумаги. Сундук. И очень осторожные движения человека, который не хочет, чтобы его поймали.Адриано посмотрел на дверь.— Значит, будем вежливы.— Очень, — ответила Ливия.Беатриче сделала шаг вперёд и положила руку на дверь.На секунду она замерла.Не потому, что сомневалась. А потому, что сейчас, по сути, решалась судьба человека, которому она много лет доверяла.Потом она толкнула дверь.Та открылась почти без звука.Рабочая келья освещалась одной свечой.Свет был неровным, жёлтым. Он ложился на стол, на раскрытые книги, на свитки, на сундук, стоящий у стены.И на сестру Фьору.Она стояла спиной к двери.В руках у неё был свёрнутый пергамент. На столе лежала раскрытая книга — та самая, которую днём изучали Ливия и Беатриче.Фьора замерла.Медленно.Очень медленно она повернула голову.В её глазах сначала мелькнуло удивление.Потом — понимание.Потом — страх.Но всего на секунду.Когда она полностью развернулась, лицо у неё уже было почти спокойным.— Матушка? — тихо сказала она.Голос её был мягким, даже слегка сонным. Если бы Ливия не видела, как Фьора только что рылась в книгах, она, возможно, даже поверила бы.— Сестра Фьора, — ответила Беатриче.Голос её был тихим.Очень тихим.И от этого становилось ещё холоднее.Фьора опустила глаза.— Простите. Я не хотела вас разбудить. Я заметила ошибку в записях и решила исправить её сразу.Ливия едва слышно фыркнула.Адриано стоял чуть в стороне, не вмешиваясь. Но его взгляд был прикован к рукам Фьоры — к пергаменту, который она всё ещё держала.— Ошибку? — повторила Беатриче.— Да.— Ночью?— Я не могла уснуть.Ливия шагнула вперёд.— Это бывает, — сказала она. — Когда человек думает, что его завтра разоблачат.Фьора резко подняла глаза.Взгляд её впервые стал по-настоящему жёстким.— Сестра Ливия, — сказала она. — Я не понимаю, на что вы намекаете.— Правда?— Да.— Тогда положите пергамент.Фьора не пошевелилась.Адриано тихо сказал:— Сестра.В его голосе не было угрозы.Но было что-то хуже.Фьора медленно положила свёрток на стол.Адриано взял его.Развернул.Читал молча.Ливия внимательно наблюдала за его лицом.Сначала — обычная сосредоточенность.Потом — лёгкое напряжение.Потом — холодное понимание.Он поднял глаза.— Вы переписывали запись о пожертвовании для приюта святого Луки.Фьора молчала.— И пытались изменить дату и подпись.— Это недоразумение, — сказала она быстро.— Конечно, — ответила Ливия. — Просто перо ночью само прыгает.Фьора резко повернулась к ней.— Вы ничего не понимаете!— А вот это уже интереснее, — тихо сказал Адриано.Беатриче сделала шаг вперёд.— Сестра Фьора.Фьора посмотрела на неё.И на этот раз в её глазах не было покорности.Там была злость.— Вы думаете, я одна? — сказала она.В комнате стало очень тихо.Даже свеча будто перестала трещать.Беатриче медленно произнесла:— Объясните.Фьора рассмеялась.Смех был короткий.— Вы правда думаете, что я пять лет одна играла с вашими книгами?Ливия почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.Адриано не двигался.Но его глаза стали ещё холоднее.— Продолжайте, — сказал он.Фьора посмотрела на него.— Вы думаете, это я написала жалобу?— А вы нет? — спросил он.— Нет.Она улыбнулась.Очень странно.— Я просто… брала своё.— Из монастыря? — тихо спросила Беатриче.— Из денег, которые сюда всё равно приходят от людей, покупающих спасение за серебро.— Вы украли у бедных приходов, — сказала Беатриче.— Нет.Фьора подняла подбородок.— Я украла у богатых.Ливия закатила глаза.— Господи, только не начинайте рассказывать, что вы благородный разбойник.Фьора посмотрела на неё.— Вы не понимаете.— Это я уже слышала.— Я делала это не одна.Вот теперь Ливия почувствовала, как в комнате меняется воздух.Адриано шагнул ближе.— Кто?Фьора усмехнулась.— Думаете, я скажу?— Думаю, скажете, — спокойно ответил он.— Почему?— Потому что вы уже проиграли.Фьора посмотрела на стол.На книги.На пергамент.Потом на Беатриче.— Простите, матушка.Это было сказано тихо.Почти искренне.— Но вы слишком доверяли людям.Беатриче закрыла глаза на секунду.Когда она их открыла, лицо снова стало тем самым — строгим, неподвижным.— Вы останетесь в своей келье до утра.— Под стражей? — усмехнулась Фьора.— Под молитвой.— Разницы немного.— Для вас — есть.Фьора посмотрела на Ливию.— Это вы.— Конечно я, — спокойно ответила та. — Я вообще очень неприятный человек.Фьора медленно покачала головой.— Вы ещё пожалеете.— Это маловероятно.Адриано подошёл к двери.— Сестра Фьора.Она остановилась.— Да?— Вы правы только в одном.— В чём?— Вы не одна.Он смотрел на неё так, будто видел не только её.А что-то за ней.Фьора молчала.Потом тихо сказала:— Вы думаете, найдёте его?— Я не думаю.— А что?— Я уже ищу.Когда Фьору увели, в комнате осталось трое.Свеча почти догорела. Воск стекал по краю подсвечника. Ночная тишина снова начала возвращаться в стены.Беатриче сидела за столом.Устало.Но спокойно.Ливия стояла у окна, глядя в тёмный сад.Адриано подошёл к ней.— Вы довольны? — спросил он.— Нет.— Почему?— Потому что это только начало.Он посмотрел на неё внимательно.— Вы быстро учитесь.— Я давно живу.— Не похоже.— Вы опять про возраст?— Нет.— Про что тогда?Он чуть наклонился ближе.— Про то, что вы смотрите на мир так, будто уже один раз его потеряли.Ливия повернула голову.И на секунду их глаза оказались слишком близко.— А вы, — тихо сказала она, — смотрите так, будто собираетесь его отобрать.Он усмехнулся.И впервые эта усмешка была настоящей.— Возможно.Ливия отвернулась.— Тогда удачи вам.— Почему?— Потому что со мной это будет трудно.И в этот момент из коридора донёсся быстрый шаг.Дверь распахнулась.На пороге стояла Джулия.— Матушка… — выдохнула она. — Фьора… она сказала правду.— О чём? — спросила Беатриче.— Она не одна.Джулия посмотрела прямо на Ливию.— Я видела… кто только что вышел из кладовой.В комнате стало холодно.— Кто? — тихо спросил Адриано.Джулия сглотнула.— Сестра Франческа.И Ливия медленно улыбнулась.Потому что шухер в монастыре только начинал по-настоящему набирать обороты.

Франческа.Имя повисло в воздухе, как удар колокола.Беатриче медленно подняла голову.— Ты уверена?Джулия кивнула. Лицо у неё было бледное, но глаза — твёрдые.— Я шла по галерее к лестнице. Услышала шаги из кладовой. Думала, кто-то из послушниц за водой. Но дверь открылась… и вышла она.— Одна? — тихо спросил Адриано.— Да.— Что она делала?— Закрыла дверь. Огляделась. И пошла к своей келье.Ливия тихо выдохнула.Вот и вторая нитка.Она обернулась к Беатриче.— Матушка.Аббатиса сидела неподвижно. Лицо её было спокойным, но руки на столе медленно сжались.— Сколько лет она здесь? — спросила Ливия.— Двенадцать.— И всегда рядом с вами?— Да.— И всегда… правильная?Беатриче закрыла глаза на секунду.— Слишком.Адриано подошёл к столу и развернул книгу, которую Фьора пыталась переписать.— Это объясняет многое.Ливия опёрлась плечом о стену.— Конечно объясняет.Он поднял глаза.— Например?— Например, почему Фьора так спокойно работала. Она не могла одна провернуть всё это.— Значит, Франческа?— Возможно, — сказала Ливия. — А возможно, она просто курьер.— Курьер?— Тот, кто носит ключи.Адриано задумался.Беатриче поднялась.— Нам нужно поговорить с Франческой.— Нет, — сразу сказала Ливия.Все трое посмотрели на неё.— Почему? — спросил Адриано.— Потому что если мы сейчас пойдём к ней, она всё поймёт.— Она и так может понять.— Может. Но пока у нас есть преимущество.Адриано чуть склонил голову.— Продолжайте.Ливия подошла к столу.— Фьора думала, что сможет подправить книги. Значит, она нервничала. Значит, кто-то сказал ей, что проверка будет серьёзной.— Франческа, — сказала Джулия.— Возможно. Но если Франческа только передавала ключи, настоящий игрок всё ещё где-то рядом.В комнате снова стало тихо.Беатриче медленно сказала:— Вы думаете, есть третий?— Я думаю, что воровство пять лет подряд редко держится на двух людях.Адриано посмотрел на Ливию долгим взглядом.— Вы опасно умны.— Я просто не люблю половинчатые объяснения.Он перевёл взгляд на Джулию.— Где Франческа сейчас?— В своей келье, наверное.— Наверное?— Я не проверяла.Ливия выпрямилась.— Не надо проверять.— Почему? — спросила Беатриче.— Потому что если она только что была в кладовой, значит, она тоже нервничает.— И?— И сейчас она либо уничтожает что-то у себя, либо идёт к Фьоре.Адриано мгновенно повернулся к двери.— Где келья Франчески?— Восточное крыло, — ответила Джулия.— Покажете.Ливия схватила покрывало с кресла.— Я иду.Адриано остановился.— Нет.— Это ещё почему?— Потому что если начнётся скандал, вы будете говорить слишком много.— Я говорю ровно столько, сколько нужно.— Иногда больше.— А иногда именно это и спасает.Беатриче подняла руку.— Довольно.Она посмотрела на Ливию.— Вы пойдёте.Потом на Адриано.— Но впереди будет синьор делла Ровере.Он кивнул.— Согласен.Ливия усмехнулась.— Вот видите. Мы умеем работать вместе.— Это ещё не доказано, — спокойно сказал он.Коридоры монастыря ночью были почти чёрными.Только редкие лампы давали мягкий золотистый свет. Каменные стены отдавали холодом. Шаги глухо отражались под сводами.Ливия шла рядом с Адриано.Позади — Джулия.Её сердце билось быстрее обычного, но не от страха.От азарта.Она снова чувствовала то старое, знакомое ощущение — как перед серьёзным разговором на стройке, когда понимаешь, что сейчас поймаешь кого-то на крупной лжи.— Вы довольны? — тихо спросил Адриано.— Чем?— Развитием событий.— Нет.— Почему?— Потому что это только середина.Он посмотрел на неё.— Вы уверены?— Абсолютно.— Вы ведь понимаете, что если ошибётесь…— Тогда я буду выглядеть полной идиоткой.— Именно.Ливия пожала плечами.— Я переживу.Он чуть усмехнулся.— Я начинаю верить.— Во что?— Что вы действительно не боитесь.Она повернула голову.— Боюсь.— Тогда почему идёте?— Потому что скука страшнее.Он ничего не ответил.Но уголок его рта чуть дрогнул.Келья Франчески была в конце коридора.Дверь закрыта.Изнутри — свет.Ливия остановилась.— Видите?Адриано кивнул.Он постучал.Тишина.Потом — шаги.Дверь открылась.Франческа стояла на пороге в простом ночном платье и покрывале. Лицо её было спокойным.— Синьор? — сказала она удивлённо. — Что случилось?Адриано смотрел на неё внимательно.— Мы хотели задать вам несколько вопросов.— Сейчас?— Сейчас.Франческа перевела взгляд на Ливию.И на секунду её глаза стали холодными.— Сестра Ливия.— Сестра Франческа.— Вы, кажется, очень заняты сегодня.— Я люблю полезные ночи.Франческа чуть улыбнулась.— А я люблю спокойные.Адриано шагнул вперёд.— Можно войти?Она отступила.Келья была маленькой.Кровать.Стол.Сундук.Свеча.На столе лежала раскрытая книга молитв.Но Ливия заметила другое.Пыль на сундуке.И свежий след пальцев.Она подошла ближе.— Вы что-то искали?Франческа спокойно ответила:— Нет.— Странно.— Почему?— Потому что ваш сундук недавно открывали.Франческа посмотрела на неё.— Я открывала.— И что же?— Платок.Ливия наклонилась.И открыла сундук.Внутри лежали аккуратно сложенные вещи.Слишком аккуратно.Она подняла один слой ткани.Под ним лежал маленький мешочек.Адриано подошёл ближе.— Что это?Ливия развязала шнурок.И высыпала содержимое на стол.Монеты.Серебро.Несколько печатей.И маленький пергамент.Беатриче медленно сказала:— Сестра Франческа…Франческа молчала.Адриано взял пергамент.Развернул.Читал секунду.Потом поднял глаза.— Это копии пожертвований.Ливия тихо сказала:— Вот и наш третий игрок.Франческа наконец заговорила.— Вы думаете, это доказательство?— Да, — спокойно ответил Адриано.— Ошибаетесь.— Почему?Франческа посмотрела прямо на него.И впервые её голос стал по-настоящему холодным.— Потому что это деньги не для меня.В комнате стало тихо.— Для кого? — спросил он.Франческа улыбнулась.И сказала тихо:— Для епископа.

Слова Франчески упали в тесную келью, как камень в колодец.Никто не шевельнулся.Свеча на столе тихо трещала. Жёлтый свет скользил по серебру, рассыпанному на досках, по лицу Беатриче, которое будто вытесали заново из более жёсткого камня, по руке Адриано, сжимавшей пергамент, и по Франческе, стоявшей прямо, почти гордо, словно не её только что поймали с чужими монетами и копиями записей.Ливия смотрела на неё и думала, что есть люди, которые в падении становятся жалкими, а есть такие, которые до последнего стараются выглядеть мучениками. Вторых она терпеть не могла больше.— Для епископа, — повторил Адриано. Голос его остался спокойным, но в этой спокойности проступила сталь. — Вы хотите сказать, что деньги и сведения уходили из монастыря не вам и не сестре Фьоре, а выше?Франческа чуть приподняла подбородок.— Я хочу сказать, что не всё в этом мире так просто, как кажется красивым глазам послушницы и королевского слуги.— Ах вот оно что, — сказала Ливия. — Мы, значит, глупые. А вы одна тут с высшей правдой и чужими монетами в сундуке.Франческа даже не взглянула на неё.— Вы ничего не понимаете в том, как живут монастыри.— Зато я отлично понимаю, как живут те, кто запускает руку в общее и потом прикрывается великими словами.Беатриче сделала шаг вперёд.— Довольно. Говорите ясно, Франческа. Сейчас. Кому и зачем вы передавали деньги?Франческа медленно перевела взгляд на аббатису. На миг в её лице мелькнуло что-то болезненное, почти человеческое. Но только на миг.— Вы правда думаете, матушка, что ваш монастырь существовал бы в покое все эти годы, если бы наверху не было людей, которых следовало кормить?Беатриче побледнела. Не резко, нет. Просто цвет ушёл из лица, и от этого серые глаза стали ещё светлее и жёстче.— Вы лжёте.— Хотела бы, — ответила Франческа.Адриано развернул найденный пергамент. Взгляд его скользил по строчкам быстро, без лишнего движения.— Это не просто копии пожертвований, — сказал он. — Здесь пометки. Имена. Суммы. Отдельные выплаты.Ливия подошла ближе. От плеча Адриано пахло ночным воздухом, чистой шерстью и чем-то сухим, мужским, от чего у неё вдруг стало слишком ясное ощущение, что келья маленькая, ночь долгая, а этот человек стоит слишком близко. Она зло велела самой себе смотреть на бумагу.— Дайте, — сказала она.Он не спорил, передал лист.Почерк был не Франчески. Более резкий, размашистый. Сокращения, знаки, короткие пометы: «за молчание», «за помощь», «через брата», «по просьбе монсеньора». Внизу — две суммы, рядом с которыми стоял значок креста и буква, похожая на «Е».Ливия всмотрелась.— Это не для епископа напрямую, — сказала она тихо. — Это для его людей.Адриано повернул к ней голову.— Почему вы так решили?— Потому что жадный большой человек не станет возиться с мелкими суммами и тайными знаками в монастырской кладовой. Он заведёт себе тех, кто будет есть с его руки и убирать за ним грязь.Франческа дёрнула губой.— Вы слишком много воображаете.— Нет, — ответила Ливия, не отрываясь от листа. — Я слишком хорошо знаю паразитов. Они в любом веке одинаковы.Беатриче села на край стула. Медленно, с достоинством, будто не позволяла даже собственным коленям знать, что они ослабли.— Значит, — сказала она, — мой дом доили, а мне оставляли видимость порядка.Франческа опустила глаза.— Никто не хотел вредить монастырю.— Разумеется, — сухо отозвалась Ливия. — Вы просто его обкрадывали бережно.Адриано поднял руку, останавливая новую вспышку.— Сколько людей в этом участвует?Франческа молчала.Он посмотрел на неё без гнева, без угрозы, почти без выражения, и от этого стало ещё неприятнее.— Подумайте прежде, чем решите упрямиться. Сейчас у вас ещё есть возможность выглядеть полезной. Через час — только виноватой.Франческа усмехнулась.— Вы думаете, я вас боюсь?— Нет, — сказал он. — Я думаю, вы боитесь не меня.Вот тут она дрогнула.Едва заметно. Чужой глаз, может, и пропустил бы. Но Ливия увидела, как на шее Франчески дёрнулась жилка, как чуть сильнее сжались пальцы.— Епископ? — спросила Беатриче. — Или его казначей?Франческа молчала.— Его секретарь, — вдруг сказала Ливия.Все посмотрели на неё.Она пожала плечом.— Всегда есть секретарь. Не самый главный, не самый заметный. Такой, который улыбается, записывает, запоминает, а потом передаёт грязные поручения вниз. Епископ сам мог и не брать у вас деньги в руки. Зато кто-то рядом с ним — да.Адриано чуть прищурился.— Снова говорите так, будто видели это не раз.— А я видела это не раз, — сухо ответила она. — Только не в епископских домах.Он несколько секунд смотрел ей в лицо, и от этого взгляда у неё под кожей неприятно, слишком живо шевельнулось ощущение разоблачения. Но в следующую секунду он уже снова повернулся к Франческе.— Имя.— Я не скажу, — тихо ответила та.— Скажете.— Нет.— Тогда вас повезут не к епископу, а в городскую канцелярию. И там вы будете не сестрой Франческой, а женщиной, пойманной на краже церковного имущества и подделке хозяйственных книг. Там к вам отнесутся без всякого благочестия.Франческа побледнела.Ливия скрестила руки на груди.— И, что особенно неприятно, ваш драгоценный посредник наверху быстро забудет ваше имя, чтобы не испачкаться.Беатриче подняла взгляд на Франческу.— Я даю вам последнюю возможность сказать правду здесь, прежде чем её из вас вытрясут там.Тишина натянулась так, что дышать стало трудно.Потом Франческа медленно опустилась на лавку, будто внезапно постарела лет на десять. Она не плакала. Истерики не было. Только лицо потеряло привычную сухую надменность и стало серым, почти меловым.— Отец Тиберио, — сказала она наконец.— Кто это? — спросила Ливия.— Секретарь епископской канцелярии, — ответил Адриано прежде, чем Франческа снова заговорила. — Я слышал это имя.— Он приходил не сам, — глухо сказала Франческа. — Сначала через одного купца. Потом через брата Фьоры. Потом уже напрямую, через письма. Он говорил, что епископу нужно знать, кто жертвует, сколько даёт, что хранится в запасах… а потом начал просить и другое. Небольшие суммы. Ткань. Масло. Воск. “Для нужд церкви”. “Для бедных”. “Для покровителей”. Если отказывались — напоминал, что монастырь под надзором, что жалобу составить легко, что в городе достаточно завистников…Беатриче закрыла глаза. На этот раз надолго.Ливия смотрела на Франческу без жалости. Да, её, возможно, втянули. Да, её могли прижать страхом. Но в какой-то момент она ведь согласилась. А потом продолжила. И молчала. И ела за одним столом с теми, кого обкрадывала.— Фьора тоже знала? — спросила Адриано.— Да.— С самого начала?— Нет. Сначала я одна вела записи. Потом… стало трудно. Нужен был ещё один человек.— И вы выбрали её, — сказала Беатриче.Франческа опустила голову.— Она думала, что это временно.— Очень удобно, — буркнула Ливия. — Все всегда думают, что временно. А потом почему-то проходит пять лет.Адриано забрал у неё пергамент и аккуратно свернул его.— Этого достаточно на сегодняшнюю ночь, — сказал он. — Франческа останется под замком. До утра — никого к ней. Ни Фьору, ни исповедника, ни сестёр. Утром я напишу в канцелярию и отправлю человека проверить отца Тиберио.— А если он успеет всё спрятать? — спросила Ливия.Он посмотрел на неё.— Если он умён — уже спрятал. Но умные люди тоже оставляют следы.— Особенно самоуверенные.— Именно.Беатриче медленно поднялась.— Агнета и Джулия будут по очереди стоять у кельи. Ключ — у меня.Она говорила ровно, но Ливия слышала, как под этой ровностью глухо клокочет боль. Боль не из-за денег — из-за того, что два человека под боком годами жили двойной жизнью.Франческа вдруг подняла голову.— Матушка…Беатриче посмотрела на неё.— Простите.Ни одна черта на лице аббатисы не дрогнула.— Я прощу вас, — сказала она тихо, — когда у меня перестанет гореть в груди от того, что я позволила вам войти так близко.Эти слова ударили сильнее любого крика.Франческа закрыла лицо руками.Впервые за всю ночь она выглядела не сухой и опасной, а просто жалкой.Ливия отвернулась. Жалости всё равно не было.Когда Франческу увели, а Джулия с Агнетой заступили на ночную стражу, Ливия наконец вышла из кельи в галерею и остановилась у арки. Ночной воздух ударил в лицо прохладой. После тесного помещения, запаха свечи, чернил и напряжения он казался почти сладким.Во внутреннем дворе было тихо. На дне колодца темнела вода. По белому камню скользила лунная полоска. Сад за стеной дышал влажной мятой и землёй.Ливия опёрлась ладонями о холодный каменный парапет и закрыла глаза.Ну и денёк.Нет, уже ночь.И всё равно — ну и день.Сначала книги, потом склады, потом Фьора, потом Франческа, потом епископский секретарь. И где-то между этим — серые глаза одного слишком внимательного мужчины, которые почему-то начали занимать в её мыслях больше места, чем она готова была себе признать.— Вы не умеете отдыхать, — прозвучал голос у неё за спиной.Она не обернулась сразу.— А вы, я смотрю, не умеете оставлять женщин наедине с их дурным характером.— Не всякую женщину стоит оставлять одну в такой момент.Ливия повернула голову.Адриано стоял в тени колонны. Без плаща, с распущенным воротом рубахи под камзолом, со свечным светом, скользнувшим по щеке и шее. В полумраке он казался не мягче — наоборот, опаснее. Словно ночью его настоящий характер проступал яснее.— Это забота? — спросила она.— Это наблюдение.— Как романтично.— Вы, я заметил, любую фразу умеете испортить.— Неправда. Некоторые я украшаю.Он подошёл ближе, но не вплотную. Достаточно близко, чтобы она снова ощутила этот сухой мужской запах дороги, кожи, металла и чего-то очень чистого. Настолько чистого, что на его фоне монастырский воск и ладан казались почти душными.— Вы устали, — сказал он.— Вы тоже.— Я мужчина.— И что?— Мне не полагается это признавать.Ливия тихо фыркнула.— Ну слава Богу. А то я уже испугалась, что под этим холодным лицом скрывается живой человек.На этот раз он улыбнулся чуть заметнее. Всё равно скупо, но живо. И от этого у неё в груди вдруг что-то очень глупо и очень не вовремя качнулось.Она немедленно разозлилась на себя.— Не делайте так, — сказала она.— Как?— Не улыбайтесь.— Почему?— Теперь у меня будет меньше причин вас не любить.— А вы меня не любите?— Пока нет. Но иногда вы бываете на удивление терпимы.Он опёрся ладонью о колонну рядом с ней. Не загоняя, не прижимая. Просто занимая пространство с той мужской естественностью, которая бесила и притягивала одновременно.— Вы сегодня были полезны, — сказал он.— Это у вас такая похвала?— Почти.— Очень щедро с вашей стороны.— Не привыкайте.— Не собиралась.Несколько секунд они молчали. Во дворе где-то скрипнула дверь. Потом всё снова стихло.— Вы поняли, что Франческа сломается, ещё там, в келье, — сказал он.— Да.— Почему?Ливия посмотрела на лунную полоску на камне.— Потому что люди бывают разными. Фьора боится за свою шкуру. Такие начинают изворачиваться. Франческа боится не только за себя — ещё и за то, что выбрала не ту сторону. Такие ломаются не от крика. От того, что их перестают уважать.Он внимательно смотрел на неё.— И откуда у послушницы такие познания?Она медленно повернула голову.Серые глаза были совсем рядом.Опять слишком рядом.— Из плохого опыта общения с людьми, — ответила она спокойно.— С мужчинами?— В том числе.— Вам кто-то сильно навредил?Вот это был уже не рабочий вопрос. Не проверка. Не ловушка. Почти человеческий интерес.Ливия чуть прищурилась.— А вам кто-то сильно мешал спать, синьор делла Ровере, что вы решили лезть ко мне в душу среди ночи?Он не отвёл взгляда.— Значит, да.— Значит, вы слишком умны.— Это я уже слышал.— И услышите ещё.Она уже хотела отвернуться, когда он вдруг произнёс:— Вы не похожи на жертву.Ливия замерла.Потом медленно, очень медленно улыбнулась.— Вот за это спасибо.Он кивнул, будто отметил что-то важное.— Вы и вправду не похожи.— А на кого похожа?— На человека, который после удара встаёт злее.Ливия тихо рассмеялась.— Ну хоть кто-то меня правильно понял.— Это не комплимент.— А я и не просила красивых слов.— Вы вообще мало похожи на женщину, которая их любит.— И тут вы правы. Красивые слова обычно приносят мужчины, которым лень делать что-то полезное.— Вы всегда так безжалостны?— Нет. Иногда я ещё хуже.Он опустил глаза на её руки, стиснутые на парапете. Пальцы у неё были тонкие, но крепко сжатые, костяшки побелели.— Вы злитесь.— Конечно злюсь.— На кого?Ливия выдохнула.— На Фьору. На Франческу. На вашего секретаря при епископе. На весь этот мир, где женщину можно запихнуть в монастырь ради наследства, а потом ещё и обворовывать её дом во имя благочестия.Он долго молчал.Потом сказал:— Это звучит так, будто вы уже считаете этот монастырь своим.Она хотела огрызнуться. Легко. Привычно. Но не смогла.Потому что он, чёрт бы его побрал, попал точно.Ливия отвела взгляд.— Может быть, — сказала она тихо. — Я просто не люблю, когда при мне ломают то, что ещё можно было спасти.Его лицо в темноте стало другим. Чуть мягче? Нет. Скорее внимательнее. Почти бережнее. И от этого стало ещё опаснее.— Это хорошее качество, — сказал он.— Не начинайте.— Что?— Смотреть так, будто хотите сказать что-то хорошее.— А если хочу?— Тогда у меня испортится настроение. Я к вам только начала привыкать как к приличной неприятности.Он тихо хмыкнул.— Приличная неприятность? Это новое звание?— Пользуйтесь. Бесплатно.— Вы щедры.— Иногда.И снова между ними повисла пауза. Но уже не колючая. Странная. Тянущаяся. Наполненная не только ночным воздухом, лунным светом и запахом мяты, но ещё чем-то совсем лишним и совсем неуместным.Ливия первой оттолкнулась от парапета.— Ладно. На сегодня с меня достаточно заговоров, воров и мужского присутствия.— А я, значит, иду отдельным пунктом?— Увы.Она сделала шаг мимо него, но он тихо сказал:— Ливия.Она замерла.Имя из его уст прозвучало иначе.Не «сестра Ливия». Не официально. Просто Ливия.И именно поэтому по спине у неё пробежала совершенно ненужная дрожь.Она медленно обернулась.— Да, синьор?Он смотрел прямо. Спокойно. Почти холодно. Но в этом спокойствии уже было что-то, от чего не стоило расслабляться.— Завтра будет хуже, — сказал он. — Когда начнутся официальные письма, допросы и имена. Вам лучше держаться осторожнее.Она вскинула бровь.— Это опять практичность?— Да.— Жаль.— Почему?— На секунду мне показалось, что вы беспокоитесь.Уголок его рта дёрнулся.— Не обольщайтесь.Ливия усмехнулась.— Никогда, синьор делла Ровере. Это вредно для фигуры.Она ушла, чувствуя его взгляд между лопаток почти до самой двери своей кельи.Утро после ночного разоблачения оказалось не взрывом, а странной, почти вязкой тишиной.Монастырь, конечно, уже всё чувствовал. Женщины всегда чувствуют перемену власти или беды ещё до того, как им что-то скажут. По взглядам, по шагам, по тому, кто с кем говорит и кто вдруг молчит.Фьора не вышла к трапезе.Франческа — тоже.Сестры переглядывались. Костанца гремела ложками чуть громче обычного. Джулия выглядела так, будто знает больше всех и получает от этого тихое мрачное удовольствие. Агнета была бледной, но держалась.Беатриче вошла последней.И одним только своим лицом сделала так, что шёпот умер.Ливия сидела на своём месте и смотрела на неё с уважением. Ни красных глаз, ни дрожащих рук, ни попытки спрятаться за устав. Прямая спина, сухой рот, холодный взгляд.Настоящая начальница.После трапезы началась работа. И вот тут Ливия впервые за все эти дни ощутила, что монастырь — это не только интриги, но и живое хозяйство, которое нельзя бесконечно держать в лихорадке.Кухня не перестала варить.Прачечная не перестала стирать.Лазарет не перестал пахнуть уксусом, травами и больным телом.И если в доме завелись крысы, это ещё не повод, чтобы все остальные перестали жить.Эта мысль привела её к следующей — простой, практической и неотвратимой.Раз уж она здесь. Раз уж Беатриче вынуждена заниматься следствием. Раз уж часть сестёр выбита из колеи. Значит, кто-то должен удержать хозяйство так, чтобы оно не расползлось к чёртовой матери.— Костанца, — сказала Ливия уже к середине утра, стоя посреди кухни, где от жара очага лоб покрывался испариной. — Сколько у нас уходит воды на день?Костанца подняла голову от теста.— На что именно?— На всё. Мытьё. Варку. Питьё. Лазарет.— Откуда я знаю? Много.— Прекрасный ответ. Ненавижу такие.— А ты чего вдруг?Ливия обвела кухню рукой.— Потому что если у нас кто-то из хозяйственных сестёр вылетел, пора перестать держать всё в голове и начать считать хотя бы самое нужное.Костанца подозрительно прищурилась.— Ты сейчас что делаешь?— Спасаю вас от будущего бардака.— Опять.— Естественно.Она заставила Маддалену принести дощечки. Джулию — найти мел. Агнету — записать, сколько вёдер носят до полудня из колодца в кухню и лазарет. Костанцу — не закатывать глаза, а просто ответить, сколько хлеба уходит на день, когда в доме все здоровы, и сколько — когда кто-то лежит в горячке.— Ты превращаешь монастырь в лавку, — буркнула одна из старших сестёр.— Нет, — ответила Ливия. — Я превращаю его в место, где люди знают, куда уходит их спина.Это было прогрессорство не на уровне чудес. Не мыло из воздуха. Не стеклянные окна. Не новые сорта винограда. Просто учёт, порядок, разделение работы, просушка тряпок отдельно от чистого белья, вёдра для воды — отдельно от вёдер для помоев, полка для лечебных трав — отдельно от кухонных приправ, чтобы никто с перепугу не всыпал руту в кашу.Но именно это и работало.Уже к обеду у кухни появилась дощечка с зарубками по воде. В лазарете — отдельная корзина для чистых повязок. В прачечной — верёвка для просушки белья по видам, а не одной безумной кучей. В кладовой — список, что выдаётся и кем.Мелочи.Но монастырь вдруг начал дышать чуть свободнее.И Беатриче это заметила.Она остановила Ливию в галерее после полудня, когда та несла две дощечки и спорила сама с собой, сколько ещё выдержит, прежде чем начнёт орать на всех святых разом.— Что это? — спросила аббатиса, указывая на дощечки.— Вода и ткань, — коротко ответила Ливия. — Если у нас дыры в хозяйстве, я хочу хотя бы видеть их сразу, а не через месяц.Беатриче взяла одну дощечку, посмотрела на кривые зарубки, на короткие пометы Агнеты.— Это вы придумали?— Нет, матушка. Это мне ангел ночью нашептал. Конечно, я.Беатриче не отреагировала на тон.— Полезно.Ливия приподняла бровь.— Вот это уже почти похвала.— Не обольщайтесь.— У вас с синьором делла Ровере одна и та же болезнь.— Какая?— Неспособность сказать женщине что-то приятное без внутреннего сопротивления.И впервые за всё это тяжёлое утро Беатриче очень коротко, очень сухо, но всё же усмехнулась.— Работайте, Ливия. Пока я не передумала считать вас подарком.— Скорее уж стихийным бедствием.— Это я уже поняла.И она ушла дальше по галерее — прямая, строгая, но уже не такая одинокая, как вчера.Ливия посмотрела ей вслед и вдруг поняла, что именно это, возможно, и есть начало чего-то важного. Не дружбы — смешно. Но союза. Настоящего.Адриано уехал не на следующий день и не через два. Проверка, письма, люди, ожидание ответа из города, запечатанные книги, разговоры с Беатриче, допрос Фьоры, осторожные поручения — всё это задержало его в гостевом доме дольше, чем хотелось бы приличиям и монастырскому покою.И за эти дни в Санта-Кьяре успело измениться больше, чем за некоторые месяцы до этого.Женщины привыкли к новым дощечкам учёта.Костанца уже сама ругалась, если кто-то ставил ведро не в тот угол.Агнета начала различать, какие травы идут в лазарет, а какие — в кухню, и гордилась этим так, будто ей доверили корону.Джулия завела себе привычку молча появляться там, где кто-то собирался сделать глупость, и смотреть так, что люди сразу передумывали.В лазарете Ливия настояла, чтобы кипячёную воду для промывания ран держали отдельно и закрывали тканью. В прачечной — чтобы грязные повязки сначала вымачивали в горячей воде с золой, а не бросали сразу в общую стирку. На кухне — чтобы ножи всегда возвращались на доску, а хлебные тряпицы сушили на солнце, а не комкали в тёмном углу до запаха беды.Никто не называл это реформами.Никто не строил речей.Но монастырь уже перестраивался — осторожно, ворчливо, с женским недоверием и последующим упрямым принятием полезного.И где-то между всем этим Адриано делла Ровере продолжал смотреть на Ливию так, будто всё ещё пытался понять, откуда взялась эта юная послушница с глазами женщины, пережившей больше, чем ей положено.А она, к собственной досаде, всё чаще ловила себя на том, что заранее знает, когда он появится в дверях, когда остановится слишком близко к столу с книгами, когда ответит спокойно там, где другой мужчина уже полез бы в самолюбие, и когда вдруг — очень редко — позволит себе эту опасную, короткую, живую улыбку.Именно поэтому, когда в один из вечеров, спустя несколько дней после ночи с Франческой, Ливия остановилась посреди двора и поняла, что уже не считает дни с момента своего пробуждения в монастыре, ей стало не по себе.Потому что это означало одно.Она начала жить здесь по-настоящему.А это было куда опаснее любых заговоров.