Лишняя дочь или шухер в монастыре.

Глава 6.

Глава 6

К концу зимы монастырь Санта-Кьяра уже не был тем же самым местом, в котором Ливия очнулась однажды утром, хрипя от смеха перед грязным зеркалом и пытаясь понять, в каком аду она оказалась.Он остался тем же монастырём.Те же стены.Те же каменные галереи.Та же строгая фигура аббатисы Беатриче.Но жизнь внутри изменилась.И это было заметно даже тем, кто никогда раньше не видел, как бывает иначе.Началось всё с воды.Сначала сестры ворчали.Потом ругались.Потом смирились.А потом вдруг оказалось, что колодец перестал пустеть к вечеру.Деревянная дощечка у кухни — с зарубками, которые сначала казались странной прихотью молодой послушницы — постепенно стала такой же привычной частью монастырской жизни, как колокол.Костанца каждое утро сама проверяла отметки.— Сестра Ливия, — однажды буркнула она, — если бы ты родилась мужчиной, ты бы управляла целым городом.— Спасибо, — ответила Ливия. — Но я и так не плохо справляюсь.Потом пришла очередь кухни.Ливия не изобретала чудес.Она просто перестала терпеть хаос.— Ножи должны жить здесь, — заявила она в один из первых дней. — Если я ещё раз увижу нож в корзине с луком, я лично заставлю виновницу нарезать им сорок головок чеснока.— Ты слишком командуешь, — сказала одна из старших сестёр.— Я слишком люблю порядок.— Ты не настоятельница.— Пока нет.Костанца тогда фыркнула так громко, что половина кухни рассмеялась.Через месяц у кухни появились полки.Через два — отдельный стол для чистого теста.Через три — сушильная рама у окна, где теперь висели травы для зимы.А к весне оказалось, что монастырь стал тратить меньше зерна.И меньше масла.И меньше свечей.Никто не мог толком объяснить почему.Но Ливия знала.Потому что беспорядок — самый дорогой товар на свете.Лазарет тоже изменился.Когда Ливия впервые увидела, как сестры промывают раны водой из ведра, в котором до этого полоскали грязные тряпки, она чуть не выругалась вслух.— Нет.— Что нет?— Вообще всё нет.— Так всегда делали.— Значит, всегда делали плохо.Она заставила их кипятить воду.Сначала это вызвало почти бунт.— Вода и так чистая!— Она из колодца!— Это лишняя работа!— Да, — спокойно ответила Ливия. — Но зато раны будут гнить меньше.Через пару месяцев даже самые упрямые признали:гнойных ран стало меньше.И люди начали поправляться быстрее.Сад стал следующим.И вот тут монастырь впервые увидел, что новая послушница может быть не только шумной, но и опасно полезной.— Это что? — спросила Джулия, когда Ливия вбила в землю несколько деревянных колышков.— Грядки.— Они и так грядки.— Нет. Это хаос.— Это сад.— Это бардак.К весне в саду появились ряды.Шалфей отдельно.Мята отдельно.Лекарственные травы — ближе к лазарету.Кухонные — ближе к кухне.И впервые за многие годы у монастыря появился запас сушёных трав на зиму.Но самым странным было не это.Самым странным было то, что монастырь начал… смеяться.Иногда.Редко.Но всё же.Потому что Ливия ругалась.Командовала.Спорила.И делала это с такой живостью, что даже самые строгие сестры иногда ловили себя на том, что улыбаются.А где-то среди всего этого — тихо, почти незаметно — менялось ещё кое-что.Отношения.Адриано делла Ровере уехал из монастыря только через два месяца после ночи с Франческой.Расследование оказалось длиннее, чем он ожидал.Письма.Ответы.Посыльные.И наконец — подтверждение того, что отец Тиберио действительно пользовался монастырскими средствами через посредников.Когда всё закончилось, Франческу отправили в другой монастырь — под строгий надзор.Фьору — в монастырский приют, где она должна была работать с больными.А имя Адриано ещё долго звучало в разговорах сестёр.— Красивый был мужчина, — однажды сказала Костанца.— Был? — усмехнулась Ливия.— Ну… он же уехал.— Он чиновник. Такие всегда возвращаются.Костанца прищурилась.— Ты уверена?— Уверена.— Откуда?Ливия пожала плечами.— Потому что он любит недоделанные дела.Она не сказала, что иногда по вечерам ловит себя на мысли, что ждёт, когда в воротах снова появится высокая фигура в тёмном плаще.И вот весной — почти через год после её появления — он действительно вернулся.Это было утро.Сад только начинал цвести.Монахини работали на грядках.Ливия стояла у колодца и спорила с Джулией о том, сколько бочек воды нужно на неделю.— Я говорю три.— А я говорю четыре.— Джулия…— Что?— Ты перестраховываешься.— А ты слишком оптимистична.— Это называется здравый расчёт.— Это называется упрямство.— Нет, это…Она замолчала.Потому что услышала знакомый голос.— Я вижу, монастырь по-прежнему живёт в состоянии войны.Ливия медленно обернулась.Адриано стоял у ворот.Высокий.Спокойный.И всё такой же опасно красивый.Серые глаза скользнули по двору, по колодцу, по дощечке с зарубками, по аккуратным рядам сада.И наконец остановились на ней.— Синьор делла Ровере, — сказала она.— Сестра Ливия.— Вы вернулись.— Как видите.— Не ожидала.— Лжёте.Она усмехнулась.— Возможно.Позже, когда они остались в саду одни, он долго молчал, глядя на аккуратные ряды трав.— Это вы сделали?— Частично.— Частично?— Я только мешаю хаосу.Он посмотрел на неё внимательно.— Вы изменили монастырь.— Нет.— Да.— Он просто стал удобнее.— Для кого?— Для жизни.Он несколько секунд молчал.Потом сказал:— Вы знаете, что через несколько месяцев станете совершеннолетней?— Конечно знаю.— И что тогда?Ливия посмотрела на ветку яблони над головой.— Тогда я уйду.Он не удивился.— Вы уверены?— Абсолютно.— Почему?— Потому что я не рождена для монастыря.Он тихо усмехнулся.— Это заметно.Она прищурилась.— Это комплимент?— Почти.Потом он достал из сумки свёрнутый документ.— Я привёз вам кое-что.— Что?— Информацию.— О чём?— О вашем наследстве.Она замерла.— Моём?— Да.— У меня нет наследства.— Есть.Он протянул ей бумагу.— Ваш отец владел двумя торговыми судами.— Что?— Они ходят между портами Адриатики.— И…— И приносят доход.Она смотрела на него так, будто он только что сказал, что у неё выросли крылья.— А почему я в монастыре?— Потому что ваша тётка решила, что так удобнее.Ливия тихо выругалась.— Я так и знала.Адриано улыбнулся.— Я подозревал, что вы скажете именно это.— Значит, у меня есть корабли?— Да.— И деньги?— Да.— И я тут копаю грядки?— Именно.Она засмеялась.Долго.Громко.Так, что монахини у кухни начали оборачиваться.— О Боже, — сказала она наконец. — Это лучший сюрприз за всю мою жизнь.Адриано наблюдал за ней молча.Потом тихо сказал:— Когда вы станете совершеннолетней, вы сможете потребовать своё имущество.— И уехать?— Да.— В порт?— Скорее всего.Она посмотрела на него.— Поедете со мной?Он поднял бровь.— Это приглашение?— Это предложение работы.— Какой?— Вы выглядите как человек, который умеет управлять проблемами.Он усмехнулся.— Я чиновник.— Тем более.— Вы хотите сделать из меня управляющего?— Почему нет?— Потому что у меня уже есть работа.— Жаль.— А вы уверены, что справитесь с кораблями?Она скрестила руки.— Я справлялась со стройками.— Со стройками?Она спохватилась.— Я хотела сказать… с людьми.Он смотрел на неё внимательно.Очень внимательно.Но ничего не сказал.— Знаете, — тихо произнёс он наконец, — иногда мне кажется, что вы старше, чем выглядите.Ливия усмехнулась.— Это потому, что я умная.— Это потому, что вы пережили больше, чем должны были.Она посмотрела ему прямо в глаза.— Возможно.— И всё равно смеётесь.— Это лучший способ выжить.Он кивнул.И вдруг сказал тихо:— Тогда мне будет интересно посмотреть, что вы сделаете с этим миром, когда получите свободу.Ливия улыбнулась.— Осторожно, синьор делла Ровере.— Почему?— Потому что я собираюсь перевернуть его вверх ногами.И почему-то именно в этот момент он впервые посмотрел на неё так, как мужчина смотрит на женщину.Не на послушницу.Не на странную девчонку.А на равную.И это было только начало.

К вечеру новость о кораблях уже жила в Ливии так, будто всегда была внутри неё и только ждала, когда её наконец назовут вслух.Два торговых судна.Доход.Права.Имущество, которое не растворилось в монастырских стенах, как ей пытались внушить когда-то и семья, и привычная покорность прежней хозяйки этого тела.Ливия ходила по двору с совершенно неприличным чувством внутреннего торжества. Ей хотелось смеяться, ругаться, обнимать яблоню, кричать на колокол и потребовать карту, чернила, список портов и желательно хорошего вина. Вместо этого она заставила себя донести до кухни корзину с зеленью, проверить бочку у колодца и только потом позволила себе снова пойти в сад.Там было тише.Вечерняя весна в монастыре пахла нагретым камнем, молодой травой, влажной землёй и первыми цветами, которые ещё не раскрылись, но уже обещали скоро сделать это назло всем зимам на свете. Между грядками ложились косые полосы закатного света. Шалфей серебрился, мята темнела, а яблоня возле стены стояла в мягкой дымке бело-розовых бутонов.Адриано ждал её у низкой каменной скамьи.Не специально, разумеется. Такой мужчина никогда не выглядел бы так, будто кого-то ждёт. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в сторону сада, словно сад ему принадлежал хотя бы на уровне права давать о нём суждения.Ливия подошла и села на скамью.— Значит, два корабля, — сказала она, будто пробовала мысль на вкус.— Два, — подтвердил он.— И тётка решила, что меня проще запереть в монастыре, чем позволить до них добраться.— У вашей тётки трезвый, но неприятный ум.— У моей тётки душа клопа и сердце сборщика налогов.Адриано повернул к ней голову. В серых глазах мелькнуло веселье.— Вы о родственниках всегда так тепло?— Только о тех, кто пытался жить за мой счёт.Он достал из кожаной папки ещё один лист.— Это не всё.Ливия взяла документ. Пергамент был плотный, тяжёлый, пах чернилами, пылью и чужими руками. Она пробежала глазами строчки и почувствовала, как в ней заново разгорается ярость — уже не весёлая, а холодная.— Дом в Равенне? — медленно переспросила она.— Небольшой городской дом. Не дворец. Но в хорошем квартале.— И он тоже мой?— Должен быть вашим.— “Должен быть” — звучит подозрительно.— Потому что сейчас он записан на опекунское управление вашей тётки. Формально — до вашего совершеннолетия и принятия окончательного решения о браке или монастыре.Ливия закрыла глаза на миг.Равенна. Городской дом. Корабли. И всё это время её держали здесь, как лишнюю девицу, которую можно кормить кашей, приучать к смирению и списывать доходы с её же наследства на благочестие.Она открыла глаза.— Скажите мне честно, — произнесла она. — Если бы вы не начали разбирать бумаги монастыря и не увидели моё имя в старых письмах, я бы вообще узнала об этом?Адриано помолчал.— Возможно, позже.— Нет. Не врите красиво. Не узнала бы.Он не стал спорить.Вот за это Ливия уважала его почти против воли: когда правда была неприятной, он не прятал её под кружево.— Значит, — сказала она, глядя на лист, — у меня есть дом, который использует тётка. Два корабля, с которых кто-то получает доход. И я сижу тут, как примерная будущая монахиня, и считаю, сколько вёдер воды уходит на кухню.— Теперь уже не просто сидите, — заметил он. — Теперь вы перестроили половину монастыря.— Это слабое утешение.— Не думаю.Она подняла голову.— Почему?Он посмотрел на неё спокойно.— Потому что, когда вы уедете, вы будете знать, как устроить дом, хозяйство, людей и счёт. А ваша тётка, боюсь, знает только как присваивать то, что плохо лежит.Ливия чуть прищурилась.— Вы это сейчас меня успокаиваете?— Нет.— А что тогда?— Говорю очевидное.Она фыркнула.— Очевидное вам особенно хорошо удаётся, да?— Я стараюсь.И вот опять — этот их тон, в котором всё время что-то звенело, как тонкая сталь о камень. Почти спор. Почти флирт. Почти желание то ли ударить, то ли засмеяться. И чем больше времени проходило, тем яснее Ливия понимала, что именно это ей в нём и опасно нравится.Не гладкость. Не красота. Не мужская уверенность как таковая. А то, что он выдерживал её.Не шарахался. Не пыжился. Не ныл. Не начинал изображать учителя жизни. Он просто отвечал. Иногда колко. Иногда сухо. Иногда так спокойно, что ей хотелось запустить в него яблоком.— Что с кораблями? — спросила она. — Где они? Кто ими управляет? Как узнать, сколько они принесли?— Это уже сложнее.— Слава Богу. Я уж испугалась, что судьба решила выдать мне всё слишком легко.Адриано присел рядом, оставив между ними вполне приличное расстояние, и развернул второй лист.— Один корабль сейчас ходит из Венеции к Анконе и дальше на юг. Второй последние месяцы чаще стоит в Римини, его сдают в аренду на перевозку ткани и соли. Оба формально принадлежат имуществу вашего покойного отца. Доходы с них должны были поступать в опекунский счёт.— “Должны были”. Прекрасно.— Да.— И, разумеется, не поступали.— Часть поступала. Часть — нет.Ливия коротко рассмеялась, но смех вышел злым.— Ненавижу это “часть”. Оно всегда означает, что тебя уже успели обокрасть, просто пока вежливо.— Вы удивительно точно формулируете.— Это талант человека, которого пытались надуть слишком много раз.Он перевёл взгляд на её руки. Она не замечала, как сжала пергамент так сильно, что тонкие пальцы побелели.— Осторожнее, — сказал он. — Это всё же документ, а не шея вашей тётки.Ливия медленно ослабила хватку.— Жаль.— Я так и подумал.Над садом пролетела птица. С кухни донёсся далёкий грохот крышки. Где-то под аркой две молодые послушницы спорили шёпотом, кому нести корзину в прачечную. Монастырь жил вокруг них своей обычной жизнью, а у Ливии в голове уже крутились совсем другие вещи: гавани, склады, арендаторы, счета, право собственности, нотариусы, свидетели, опекунство, письма, поездка.Поездка.Она резко повернулась к нему.— Значит, мне придётся ехать.— Да.— В Равенну?— Сначала туда. Потом, возможно, в один из портов, чтобы подтвердить права на суда или хотя бы потребовать отчёт.Ливия уставилась перед собой в сад, но уже почти не видела грядок. Перед внутренним взглядом вставали улицы города, незнакомый дом, чужие управители, пристани, канаты, запах смолы и воды, торговцы, счётчики, капитаны.И свобода.Настоящая.Такая, у которой есть не только красивые слова, но и ключи, счета, доход и дверь наружу.— А вы, — спросила она, не глядя на него, — мне с этим помогаете просто из любви к правосудию?Он чуть помолчал.— В том числе.— “В том числе” — опасная формулировка.— Для вас всё опасно.— Неправда. Только умные мужчины и чужие родственники.— Тогда вам стоит особенно беречься.Она медленно повернула голову. Солнце садилось ниже, и в его лице появлялись тени — на скулах, у рта, под ресницами. Серые глаза в этом свете казались темнее. Не мягче. Но человечнее.— А вы? — спросила она. — Вы из какой беды? Из умных мужчин или из правосудия?— Я из тех, кто умеет считать последствия.— Очень скучно.— Зато полезно.— Вы и вправду не умеете говорить так, чтобы женщина растаяла.— А вы и вправду не производите впечатления женщины, которая когда-либо таяла от слов.Ливия усмехнулась.— И снова вы правы. Это уже начинает раздражать.— Взаимно.Вот тут она не выдержала и рассмеялась по-настоящему. Легко, звонко, по-весеннему, и сама ощутила, что смеётся не над ним, а рядом с ним. Это было новым, странным и не очень безопасным ощущением.Адриано смотрел на неё и молчал. И именно молчание сделало момент опаснее, чем любая случайная фраза. В его взгляде не было ничего неприличного. Ни попытки приблизиться, ни прямого желания. Только внимание — слишком тёплое для чиновника, слишком долгое для постороннего мужчины, слишком ясное для человека, который сам себе не врёт.Ливия первой отвела глаза.— Ладно, — сказала она чуть резче, чем хотела. — Предположим, я доживаю до совершеннолетия, не убиваю никого в монастыре и не поджигаю опекунские бумаги тётки. Что дальше?— Дальше вам нужно официальное подтверждение возраста, ваше собственное заявление и сопровождающее лицо.— Зачем сопровождающее?— Потому что вы молодая незамужняя женщина с имуществом. Вас не выпустят просто так разгуливать по городам и судам, как торговца шерстью.— Как жаль. Это был бы прекрасный образ.— Для вас — возможно. Для мира вокруг — не очень.— И кто же должен быть этим “сопровождающим лицом”? Аббатиса?Он чуть приподнял бровь.— Если она согласится.— Она не поедет.— Я тоже так думаю.— Тогда кто?Он не ответил сразу.Ливия повернулась к нему, и в этот момент поняла, что уже знает ответ. Просто хочет услышать, как именно он его сформулирует.— Есть несколько вариантов, — сказал он.— И?— Можно привлечь городского юриста. Можно просить покровительства у одного из семейных знакомых. Можно оформить временное сопровождение через канцелярию.— И это будете вы.— Я этого не сказал.— Но подумали.Он выдержал её взгляд.— Я подумал, что это было бы самым безопасным решением.Ливия улыбнулась медленно, почти лениво, хотя внутри вдруг стало слишком горячо.— Вот мы и дошли до истины.— Не обольщайтесь.— Поздно, синьор делла Ровере. Вы сами принесли мне корабли, дом и перспективу побега. Это уже почти ухаживание.На этот раз он рассмеялся. Негромко. Коротко. Но по-настоящему. И этот смех, редкий и сдержанный, ударил по ней куда сильнее, чем если бы он осыпал её красивыми словами.— Вы невозможны, — сказал он.— И тем не менее вы до сих пор здесь.— Это временно.— Конечно.Она встала первой, потому что ещё секунда на этой скамье — и ей стало бы слишком хорошо. А хорошо рядом с мужчиной, от которого зависит часть её будущего, — состояние скользкое и вредное.— Мне надо на кухню, — сказала она. — Костанца опять считает, что запасы сушёных яблок сами собой удваиваются, если о них громче орать.— А мне — к Беатриче. Мы должны обсудить письма.— Вот и прекрасно. Идите к письмам, синьор. Они вам идут больше, чем садовые разговоры.— А вам, я полагаю, идёт командовать кухней.Она прищурилась.— Только кухней?— Пока что.И вот опять — это “пока что”.Ливия не нашла ответа сразу, а когда нашла, он уже поднялся и шагнул в сторону галереи.— Осторожнее с такими словами! — бросила она ему вслед. — Я могу решить, что вы начали верить в меня слишком сильно.Он обернулся через плечо.— Это не вера. Это наблюдение.— Да-да, я помню. Практичность. Правосудие. Документы. Вы ужасно скучный человек.— А вы, Ливия, ужасно шумная женщина.— И всё-таки возвращаетесь.— И всё-таки вы этого ждёте.Она вскинула подбородок.— Самодовольный.— Живая.Он ушёл под арки, а Ливия осталась стоять в саду, глядя ему вслед с выражением человека, который одновременно хочет кинуть камень и улыбнуться.Чёртов мужчина.Умный. Спокойный. Красивый. И, что хуже всего, уже слишком хорошо её читающий.Она провела ладонью по лицу и тихо сказала в пустой сад:— Господи, только этого мне и не хватало.Монастырь к этому времени действительно уже жил иначе.Прыжок от зимы к весне почувствовался не только в погоде, но и в ритме.В кухне больше не спорили, где лежат ножи.В лазарете уже не путали тряпицы для ран с кухонным полотном.У прачечной появились отдельные корзины — для тяжёлого белья, для повязок, для одежды из лазарета.В саду каждая грядка была помечена дощечкой, и даже самые старшие сестры, ворча, признавали, что теперь “хоть не приходится нюхать всё подряд, чтобы понять, где мята, а где опять эта твоя горькая дрянь”.— Это не дрянь, это рута, — отвечала Ливия.— А пахнет как проклятие.— Зато помогает.— Всё, что ты делаешь, сначала пахнет проклятием, а потом почему-то работает, — однажды заметила Костанца, вымешивая тесто.И, как ни странно, это было почти признанием любви.Даже Беатриче изменилась — чуть. Не для всех. Для постороннего глаза она оставалась той же: сухой, строгой, собранной. Но Ливия уже умела замечать тонкости.Матушка начала советоваться.Не о молитве и не о послушании, разумеется. О вещах земных: сколько ткани оставить на осень, как лучше распределить работу во время стирки, стоит ли просить у соседнего аббатства обмен семян, как выгоднее продать избыток сушёной мяты и не отдать её за бесценок.— Сколько, по-вашему, мы можем выручить? — спросила она однажды вечером, когда они вдвоём стояли в кладовой с мешочками сушёных трав.— Больше, чем раньше, — ответила Ливия.— Это не цифра.— Зато это правда. Цифру скажу, когда увижу торговца и его наглую физиономию.Беатриче посмотрела на неё устало, но уже почти привычно.— Иногда мне кажется, что вас прислали сюда мне в наказание.— А иногда?— Иногда — в помощь.Ливия промолчала.Потому что это, пожалуй, был самый прямой знак доверия, который аббатиса могла ей дать, не перестав быть собой.Через две недели после разговора в саду Адриано остался в монастыре ещё на три дня дольше, чем планировал.Официально — потому что пришёл ответ по делу отца Тиберио и нужно было сверить ещё часть бумаг.Неофициально — потому что Беатриче требовалось обсудить бумаги по наследству Ливии и варианты будущего сопровождения после её совершеннолетия.И вот тут начались их новые баталии.— Я поеду сама, — заявила Ливия в рабочей келье, упираясь ладонями в стол.— Нет, — одновременно сказали Беатриче и Адриано.— Прекрасно. Я вижу, вы сговорились.— Мы просто не безумны, — ответил Адриано.— А я, значит, безумна?— Вы импульсивны.— Это разные вещи.— Не всегда.— О, конечно. Мужчинам вообще удобно называть женский ум “импульсивностью”, когда им страшно, что женщина справится без них.Беатриче, сидевшая у окна, медленно прикрыла глаза.— Началось.— Ещё нет, матушка, — отозвалась Ливия. — Начнётся, если этот человек сейчас снова заговорит со мной тоном опекуна.Адриано скрестил руки на груди.— Я не ваш опекун.— Слава Богу.— Но я знаю, как устроен мир вне монастырских стен.— А я нет?— Нет, — спокойно сказал он. — Не этот.Вот тут ей нечего было ответить сразу. И это взбесило больше всего.Потому что в одном он был прав: прежняя Ливия Беллини знала офисы, стройки, рынки, подрядчиков, машины, городские бумажки и современную ложь. А этот мир — с его нотариусами, опекунами, портами, церковной властью и правом мужчины решать, куда женщина может ехать, — был другим.Она сжала зубы.— И что вы предлагаете?— Я предлагаю подготовиться заранее. Собрать копии прав, письма, доказательства доходов с судов, узнать, кто сейчас распоряжается домом в Равенне. Когда придёт срок, вы поедете не как девочка, сорвавшаяся с цепи, а как женщина с документами и покровительством.— Какая скучная формулировка свободы.— Зато надёжная.— Я начинаю подозревать, что вы спите с папками.Беатриче всё-таки отвернулась к окну, чтобы скрыть усмешку.Адриано даже не моргнул.— А я начинаю подозревать, что вы всерьёз считаете подготовку оскорблением.— Нет. Я считаю оскорблением то, что мне всё время напоминают, что я женщина и потому должна ходить только по разрешению.— Это не я придумал мир.— Но вы в нём прекрасно устроились.Он посмотрел на неё так, что в комнате стало тише.— Не лучше, чем вы устроитесь, если перестанете воевать там, где разумнее просчитать.Ливия уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но Беатриче вмешалась раньше.— Довольно.Они оба замолчали.Аббатиса поднялась.— Вы двое похожи на искры над порохом. Это утомляет. Синьор делла Ровере прав в одном: без подготовки я вас не отпущу, Ливия. А вы, синьор, не забывайте, что говорите не с глупой девочкой. Если она захочет, то через полгода сама будет давать советы юристам.Ливия медленно повернула голову к Беатриче.— Это… почти звучало как поддержка.— Не привыкайте.— Ещё одна.— Что?— Болезнь. Та же, что у него.Адриано тихо фыркнул, и этот звук — почти смех, почти усталость — заставил её снова почувствовать нелепое тепло под рёбрами.Надо было бежать из этой комнаты, пока оно не стало заметно всем.В конце апреля в монастыре впервые продали избыток сушёных трав и мазей не в убыток.Это было маленькое, почти смешное событие на фоне больших дел. Но для Санта-Кьяры оно стало знаком, что новые порядки — не просто каприз шумной послушницы.Во двор приехал аптекарь из города — сухой человек с хитрыми глазами и пальцами, жёлтыми от трав и чернил. Он изначально пришёл с таким видом, будто делает монастырю великое одолжение, соглашаясь взять хоть что-то.Уехал — после часа разговора с Ливией.— Вы его обобрали, — восхищённо сказала Костанца, когда телега скрылась за воротами.— Нет, — ответила Ливия, пересчитывая монеты. — Я просто не позволила ему нас обобрать.— Это одно и то же.— Неправда. Это искусство переговоров.— Ты разговаривала с ним так, будто он мальчишка.— Он и вёл себя как мальчишка. Жадный и самоуверенный.— Он на тебя смотрел так, будто не понимает, откуда в монастыре взялась торговка с глазами дворянки.Ливия хмыкнула.— Пусть считает чудом.Но вечером, когда она отнесла выручку Беатриче и застала там Адриано, сидевшего с письмами, он только мельком посмотрел на монеты и сказал:— Аптекарь Бартоло вышел от вас красный и злой. Значит, цена была хорошей.— Лучше, чем он хотел.— И сколько вы с него содрали?— Столько, сколько стоило его высокомерие.Он качнул головой.— Вы опасны.— Уже слышала. И, к слову, мне это начинает нравиться.— Я заметил.Она положила мешочек с монетами на стол перед Беатриче.— Вот. Первая честная выручка без воров и “округлений”.Аббатиса развязала шнурок, пересчитала быстро, профессионально и подняла взгляд.— Это на треть больше, чем обычно.Ливия пожала плечами.— Потому что я не дала ему играть в бедного аптекаря.Беатриче посмотрела на неё странно. Почти мягко.— Вы бы и в миру не пропали.Ливия почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и горькое одновременно.— Вот и проверим, — сказала она легко, но уже без смеха.Адриано, сидевший чуть в стороне, наблюдал за ней так, будто услышал в этой фразе куда больше, чем было сказано вслух.И, возможно, так оно и было.В ночь перед его новым отъездом они снова встретились в саду.Не потому, что договаривались. Конечно нет. Просто иногда люди слишком часто выбирают одну и ту же дорожку, один и тот же час, одну и ту же необходимость подышать воздухом, чтобы это оставалось случайностью.Луна была тонкой, как серебряный ноготь. Воздух пах влажной землёй, сиренью за стеной и молодой листвой. Где-то далеко в городе лаяла собака.Ливия шла между грядками, обхватив локти ладонями. Она думала о кораблях, о доме, о будущей дороге, о том, что до совершеннолетия осталось уже не вечность, а вполне счётное время. И о том, что это её почему-то пугает почти так же сильно, как радует.— Вы ходите так, будто собираетесь воевать с весной, — сказал Адриано, появляясь из тени кипариса.— А вы подкрадываетесь так, будто это прилично.— Я не подкрадывался. Вы просто думали слишком громко.Она остановилась.— Вы уезжаете завтра.— Да.— Опять.— А вы говорите это с таким осуждением, будто имеете на меня право.Ливия медленно улыбнулась.— Не мечтайте.Он подошёл ближе. На этот раз расстояние между ними было меньше, чем обычно. Не настолько, чтобы нарушить приличие. Но достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие почти кожей.— Я привезу вам ещё бумаги, — сказал он. — По дому и судам.— Это обещание?— Это обязанность.— Какая скука.— А вы ждали другого?— Иногда.Он посмотрел на неё внимательно.— Чего именно?Ливия отвела глаза к тёмным кустам мяты.— Не знаю. Чего-нибудь менее правильного.Он молчал секунду. Потом сказал очень тихо:— С вами это опасное желание.Она медленно повернула голову.Серые глаза в полумраке казались почти чёрными.— Почему?— Потому что вы и так переворачиваете всё вокруг. Если перестанете ещё и быть правильной, мало что устоит.У неё перехватило дыхание. Не сильно. Не как у девочки. Просто на долю мгновения мир под кожей сбился с ритма.— Это был комплимент? — спросила она.— Это было предупреждение.— Лжёте.— Возможно.И вот в этот момент ей захотелось сделать что-то абсолютно неподобающее, глупое и живое — шагнуть ближе, проверить, всегда ли он пахнет так же сухо и чисто, всегда ли держит себя так намертво, всегда ли у него на губах этот сдержанный, слишком редкий намёк на улыбку. Но где-то в глубине головы ещё жила трезвая взрослая Ливия Беллини. Та самая, что пережила мужчин с красивыми словами и пустыми руками. И она сказала очень ясно: «Не сейчас. Не здесь. Не пока».Поэтому Ливия только сложила руки на груди и насмешливо прищурилась.— Хорошо. Пусть будет предупреждение. А я, в свою очередь, предупрежу вас: если вы привезёте мне плохие новости о моём наследстве, я начну считать вас личным несчастьем.Он чуть наклонил голову.— А если привезу хорошие?— Тогда станете полезным несчастьем.— Великодушно с вашей стороны.— Я вообще щедрая.Он усмехнулся. Настояще. Почти тепло.— Я заметил.И снова — эта пауза. Уже привычная, уже мучительная, уже слишком полная тем, что нельзя назвать, не сломав.Колокол к повечерию ударил как назло вовремя.Адриано отступил на шаг.— Вам пора.— Знаю.— И мне тоже.— Какая жалость.— Не начинайте.— Уже поздно.Она развернулась первой, потому что знала: если будет медлить, обернётся ещё раз, а это уже станет опасным не только для неё.Сделав несколько шагов, она услышала за спиной:— Ливия.Опять просто имя.Без “сестра”.Без расстояния.Она замерла.— Да?— Подготовьтесь к лету.Она обернулась через плечо.— Это звучит зловеще.— Это звучит как совет. К лету, если всё пойдёт так, как мы рассчитываем, вам придётся выбирать — остаться здесь по привычке или выйти в мир по праву.Ливия смотрела на него долго.— Я уже выбрала, — сказала она.— Знаю.— Тогда зачем напоминать?— Потому что иногда даже смелые люди начинают бояться, когда дверь открывается по-настоящему.Она прищурилась.— Вы меня сейчас изучаете или поддерживаете?— И то и другое.— Ненавижу, когда вы честны.— Лжать вам хуже.Она усмехнулась, но улыбка вышла совсем другой — тише, мягче, взрослее.— Счастливой дороги, синьор делла Ровере.Он поклонился чуть ниже обычного.— До встречи, Ливия.И в этих трёх словах было уже слишком много будущего.К началу следующей весны монастырь Санта-Кьяра стоял крепче, богаче и спокойнее, чем год назад.Ворота не стали шире.Колокол — мягче.Камень — теплее.Но дом стал живым и устроенным.На кухне знали счёт запасам.В саду — время для каждого сбора.В лазарете — что кипячёная вода не роскошь.У Беатриче появились аккуратные книги без дыр и чужих рук.У Костанцы — гордость за кухню.У Агнеты — уверенность, что она умеет больше, чем просто бегать с бельём.У Джулии — привычка молча охранять тех, кого считает своими.А у Ливии — цель.Не абстрактная “когда-нибудь свобода”.А вполне осязаемое будущее: дом в Равенне, два корабля, доход, дорога, лето, совершеннолетие.И мужчина с серыми глазами, который уезжал и возвращался, приносил ей бумаги, спорил с ней до сухого бешенства, смотрел слишком внимательно и всё чаще — слишком по-мужски.Весна вступала в монастырь вместе с новым воздухом и новой жизнью.А Ливия, стоя у сада с дощечкой в руках и слушая, как Костанца орёт на послушницу из-за испорченного теста, вдруг очень ясно поняла:она уже не та женщина, что умерла на банановой кожуре.И не та девочка, в чьём теле проснулась.Она стала кем-то третьим.Тем, кто сумеет и уйти, и не потерять, и построить своё.Даже если для этого придётся сперва перевернуть ещё не один чужой мир.