Лишняя дочь или шухер в монастыре.

Глава 14.

Глава 14

Утро после дождя в Равенне пахло вымытым камнем, мокрой золой и хлебом.Когда Ливия открыла ставни в своей комнате, воздух вошёл внутрь сразу — свежий, холодноватый, с примесью далёкой соли и городской сырости. На черепичных крышах ещё держались капли, в узком переулке под окнами мальчишка тащил корзину с рыбой и ругался так вдохновенно, будто его лично предал весь мир, начиная с моря и заканчивая матерью.Ливия стояла у окна босиком, в одной нижней рубахе, и смотрела на улицу чуть дольше, чем требовалось.Дом.Её дом.Не временный угол в монастыре. Не чужая дорожная комната. Не место, где тебя терпят, пока ты полезна. А дом, который можно запирать на свой ключ, в котором можно переставить стол, выгнать арендатора, открыть ставни, велеть починить крышу, вымыть полы так, как нравится тебе, и не спрашивать ничьего дозволения.Это было новое чувство.Сильное.Почти пугающее.Потому что свобода, о которой она столько мечтала, наконец-то перестала быть красивым словом и стала тяжёлой, очень материальной вещью: бумагами в сундуке, деньгами в кошеле, людьми, которых надо нанимать и контролировать, и домом, где под её рукой уже начинала складываться новая жизнь.Она провела ладонью по деревянной раме окна и тихо сказала самой себе:— Ну что, хозяйка. Теперь без глупостей.Снизу послышались шаги.Не тяжёлые Бенедеттыны и не осторожные женские. Мужские. Ровные. Спокойные.Ливия закатила глаза.— Ну конечно.Она быстро оделась — тёмно-серое платье, простое, но хорошего сукна, пояс, нож, волосы в плотную косу, — и спустилась вниз.На столе в передней уже стояли две чаши, хлеб, масло, сыр и кувшин тёплого вина с водой. Бенедетта раскладывала ножи. Адриано сидел у окна и читал письмо.Он поднял глаза, и в их серой утренней прохладе было уже не просто внимание — что-то более спокойное, близкое. Неопасное. Оттого даже более опасное.— Вы рано, — сказала Ливия.— Вы тоже.— Это мой дом.— А это мой характер.Она усмехнулась и села напротив.Бенедетта посмотрела на них по очереди и недовольно цокнула языком.— Если вы и дальше будете переглядываться так, будто вокруг никого нет, я начну брать за это плату.— Бенедетта, — сказала Ливия предупреждающе.— Что Бенедетта? Я взрослая женщина. Я вижу.Адриано спокойно отпил вина.— Вы всегда были настолько прямой?— Нет. Только с теми, кто слишком долго притворяется, будто у них исключительно деловые разговоры.Ливия отломила хлеб.— Мы и правда говорим о делах.— Конечно. И потому вчера полвечера сидели у очага и держались за руки с таким видом, будто считаете доход от соли.Ливия едва не поперхнулась.Адриано, к её глубочайшему раздражению, не смутился.— Доход от соли — важное дело, — заметил он.Бенедетта посмотрела на него с уважением.— Вот за это я вас и терплю.— Какая честь.— Не зазнавайтесь.Ливия прикрыла лицо ладонью.— Я уеду в порт и оставлю вас обоих здесь. Посмотрим, кто кого переживёт.— Не уедешь, — спокойно сказала Бенедетта. — Сначала дом.Вот тут разговор и вернулся к главному.Дом.Да.Он не мог ждать бесконечно.На первом этаже ещё оставались купеческие полки, пустые бочки, пара сундуков, которые следовало вынести, и запах чужой жизни, не вытравленный до конца. На втором — комната, где она спала, уже почти стала её, но другая всё ещё была пустой и прохладной. Маленький задний двор требовал расчистки. Крышу над кладовой надо было чинить до зимы. И ещё предстояло решить, оставлять ли здесь часть людей купца, если тот начнёт ныть о своей бедности, или выгнать всех к дьяволу и нанять своих.Ливия посмотрела на Адриано.— Сегодня сначала дом.— Я уже понял.— Потом склад.— Да.— Потом канатчик.— Если успеем.— Успеем.Бенедетта скрестила руки на груди.— И ещё вы сегодня пойдёте смотреть заднюю стену. Там сыреет угол. Если не займётесь сейчас, зимой будете жить с плесенью.Ливия подняла брови.— Это приказ?— Это домоправительская мудрость.— Я люблю мудрость, когда она полезна.— Тогда ешь быстрее и иди работать, хозяйка.Дом занимал её сильнее, чем она ожидала.Это было не просто имущество. Не просто квадрат камня, дерева и крыши. Он как будто просил руки. Голоса. Решения.Ливия прошла по первому этажу медленно, вместе с Бенедеттой и плотником, которого та привела с соседней улицы. Старик в кожаном переднике и с короткой седой бородой пах мокрой доской, смолой и вином, выпитым вчера, но руками смотрелся честными.— Здесь ведёт, — сказала Бенедетта, ткнув пальцем в угол под лестницей.Плотник присел, потрогал дерево, повёл носом и поцокал языком.— Влага с задней стены. Надо смотреть слив.— Когда? — спросила Ливия.Он посмотрел на неё снизу вверх.— До зимы.— Это не ответ.— Завтра, если люди будут.— Будут.— И дерево.— Будет.Он ухмыльнулся.— Быстро вы.— Я не люблю, когда дом гниёт, пока мужчины думают.Плотник покосился на Адриано, стоявшего у двери.— Суровая хозяйка.— Зато платить будет вовремя, — сказал Адриано.— Это уже приятнее.Ливия смерила обоих взглядом.— Ещё два слова про мою суровость, и вы оба будете сами выносить бочки.Бенедетта довольно фыркнула.Они прошли задний двор. Узкий, мощёный старым камнем, с колодцем, низким навесом и двумя грушами у стены. Пахло мокрой землёй, прелой листвой и сырой известью. В одном углу стояли старые ящики. В другом — сломанная тележка. На верёвке болталась чужая тряпка, которую Бенедетта сорвала с такой яростью, будто это была последняя обида прежних жильцов.— Здесь надо чистить всё, — сказала Ливия.— Я знаю, — ответила та.— И сделать сушильную раму.— Уже думала.— И место под травы.— Уже выбрала.Ливия посмотрела на неё с уважением.— А вы не просто хороши.— Я вообще сокровище. Просто поздно признанное.Адриано опёрся плечом о стену и молча следил за тем, как они обе в считаные минуты превращают задний двор из сырого заброшенного угла в план будущего хозяйства.— Что? — спросила Ливия, заметив его взгляд.— Ничего.— Это ваше «ничего» обычно означает гадость или восхищение.— Иногда и то и другое.— Очень удобно.Он пожал плечом.— Вы стоите посреди разваливающегося двора и уже видите, где будут сушиться травы, где лежать дрова и куда поставить воду. Это… впечатляет.Ливия замерла на секунду.Вот.Опять.Когда он говорил так, без лишних красивостей, почти сухо, у неё внутри всё отозвалось сильнее, чем если бы он начал рассыпать любезности.— Не смотрите на меня так, — сказала она.— Как?— Будто сейчас я вам ещё больше нравлюсь.— А если так и есть?Бенедетта, стоявшая у колодца, громко кашлянула.Ливия медленно повернулась к ней.— Вы когда-нибудь делали вид, что ничего не слышали?— Нет. И не начну на старости лет.Ливия вздохнула.— Прекрасно.Канатная мастерская располагалась у восточных ворот, ближе к дороге на порт.Ливия ещё с улицы почуяла, где она: запах смолы, мокрой пеньки, льна и мужского пота стоял такой плотный, что почти вяз на языке. Во дворе висели длинные пряди волокна, сушились на жердях мотки, а у навеса двое учеников с серьёзными лицами крутили толстую верёвку, работая руками так слаженно, будто это был танец, а не ремесло.Мастер встретил их без восторга, но и без глупости.Крепкий мужчина лет сорока пяти, с широкой грудью, коротко остриженными волосами и лицом, обожжённым солнцем и временем. Он вытер ладони о передник и посмотрел сначала на Адриано, потом на Ливию.— Значит, вы новая половина мастерской.— Не новая, — ответила она. — Просто первая, которая пришла посмотреть своими глазами.— Это уже редкость.— Я не люблю редкости. Я люблю доход.Мастер рассмеялся. Хорошо. Низко. Без обиды.— Тогда пройдёмте.Внутри мастерской было шумно и прекрасно. Скрипели валики. По деревянному полу волочились волокна. Воздух пах сухой пенькой, смолой, маслом и человеческой работой. У стены лежали уже готовые канаты — толстые, тяжёлые, цвета старого мёда. На столе — ножи, крючья, маленькие бочонки со смолой. В углу — счётные дощечки и свёртки заказов.Ливия ходила медленно, трогала канаты пальцами, слушала, как мастер объясняет, сколько берут с судов, сколько с рыбаков, сколько уходит на городские крыши, сколько на телеги и колодцы. Адриано молчал, но Ливия знала: он следит не только за словами мастера, но и за её лицом.Ей нравилось.Всё.Мастерская не была красивой в придуманном смысле. Но она была честной. Приносила доход. Была частью того мира, где вещи делаются руками и стоят столько, сколько стоят на самом деле, а не по прихоти родни.— Значит, я могу оставить всё как есть? — спросила Ливия.Мастер прищурился.— Если вы не дура и не жадная — да.— Прекрасно. Тогда пока оставляю.— Пока?— Я не люблю слово «навсегда», когда ещё не видела зимний счёт.Он снова рассмеялся.— Хорошо. Тогда я вас понял.Когда они вышли, Адриано сказал:— Вы бывали в таком месте и раньше.Ливия покосилась на него.— Почему вы так решили?— Потому что вы не смотрели как благородная барышня, которая впервые увидела ремесло. Вы смотрели как человек, который знает цену инструменту и рукам.Вот теперь ей пришлось отвернуться к улице, чтобы скрыть слишком быструю мысль: «Да, потому что я жила в другом веке среди людей, которые так же пахли работой».— Я просто люблю полезные вещи, — сказала она.— И людей?— Иногда.— А сейчас?Она замедлила шаг.Улица была шумной, неровной, мокрой после дождя. Из лавки напротив пахло чесноком и горьким мылом. Мимо прошёл монах с корзиной рыбы. На углу двое мальчишек дрались за палку.— Сейчас? — переспросила она. — Сейчас я пытаюсь не думать, как сильно мне начинает нравиться, когда вы ходите рядом так, будто это само собой.Он остановился.Ливия тоже.Вокруг шла жизнь. Люди. Телеги. Голоса. Всё двигалось.А между ними вдруг стало тихо.— И как, получается? — спросил он.— Плохо.Он выдохнул едва заметно, почти с облегчением.— Хорошо.Она подняла брови.— Это не тот ответ, который должен успокоить женщину.— А я и не хочу вас успокаивать.— Какой же вы всё-таки…— Да, — сказал он. — Именно.И от этой спокойной, почти безжалостной честности ей снова захотелось то ли засмеяться, то ли ударить его в плечо, то ли сделать что-то гораздо хуже.Она выбрала самое безопасное.— Идёмте домой, синьор делла Ровере. Пока я не совершила ничего, за что нотариусу придётся краснеть.К вечеру у неё было уже слишком много всего.Дом.Канатчик.Задняя стена.Письма по кораблям.Список того, что надо купить до зимы.Понимание, что тётка не сдастся так легко.И всё более явное ощущение, что финал действительно близок — не как конец, а как момент, когда всё нужно будет решить сразу.Она сидела у стола в передней, обложившись бумагами, и пыталась сверстать в голове простую вещь: что она хочет дальше.Жить в Равенне?Частично.Держать дом, сдавать первый этаж, следить за мастерской, приезжать сюда между рейсами.Быть ближе к порту?Тоже.Значит, либо Римини, либо частые поездки.Оставить всё на управляющих и жить за городом, как делали бы «приличные женщины»?Нет.Только не это.Она даже фыркнула вслух от этой мысли.— Что? — спросил Адриано, отрываясь от письма.— Представила, как живу тихо, шью рубашки и жду, пока мужчины всё решат сами.Он чуть улыбнулся.— Ужасная картина.— Для всех.— Особенно для рубашек.Она засмеялась и отложила перо.В доме пахло луковым супом — Бенедетта варила его на ужин, ругаясь при этом на погоду и цены на масло. За окном гудел мокрый вечер. Дождя не было, но город шумел сыро. На столе горели две свечи. Их тёплый свет делал комнату почти домашней.Домашней.Это слово по-прежнему удивляло её в отношении этого места.И ещё сильнее удивляло, что Адриано сидит здесь так, будто уже привык к её дому тоже.К её столу.К её голосу.К её шагам по лестнице.К её раздражению.К её смеху.Это было слишком быстро.И, если честно, прекрасно.— Я хочу кое-что обсудить, — сказала она.Он отложил письмо.— Слушаю.— Когда мы вернёмся в монастырь…— Вы уже решили, что мы туда поедем.— Конечно.— Хорошо. Продолжайте.— Когда мы вернёмся, мне нужно будет поговорить с Беатриче о деньгах за травы и мёд, которые она теперь может вести без меня. О том, кто отвечает за кухню. О записях. И…— И?— И я хочу предложить Джулии работу.Он слегка наклонил голову.— Какую?— Здесь. Или в Римини. Пока не решила.— Вы хотите забрать её?— Не забрать. Предложить. Она умная, молчаливая и видит людей насквозь. Такие нужны рядом. И Бенедетте станет веселее.Снизу донёсся голос Бенедетты:— Я всё слышу! И мне без твоих монастырских ведьм и так не скучно!Ливия закатила глаза.— Вот видите.Адриано тихо рассмеялся.— А Костанцу?— Костанцу? — Ливия представила себе Костанцу в Равенне, среди лавок, счетов и нового дома, и даже прикрыла глаза от удовольствия. — Господи, если я увезу Костанцу, монастырь мне этого не простит никогда.— Зато ваш дом станет очень живым.— Он и так будет живым. С кухней, задним двором, травами и людьми, которые не умеют молчать.— А со мной?Вот так.Спокойно.Почти небрежно.Как будто речь идёт о месте за столом, а не о чём-то, от чего у неё внутри сразу натянулось всё.Ливия подняла на него глаза.— Вы задаёте очень опасные вопросы, синьор делла Ровере.— Я хочу точные ответы.— Вы их не переживёте.— Попробуем.Она медленно встала.Подошла к окну.Потом повернулась к нему.— Я пока ещё не знаю, как будет выглядеть моя жизнь через месяц, — сказала она. — Я только начинаю её собирать. Дом. Порт. Доходы. Люди. Всё новое. Всё моё. И я не хочу, чтобы рядом со мной оказался мужчина, который потом однажды решит, что я стала слишком громкой, слишком занятой, слишком неудобной.Он встал тоже.Между ними оставался стол.Небольшой, деревянный, заваленный бумагами, свечами, воском и её почерком.— А я не хочу быть мужчиной, которого вы заранее осудили за чужие грехи, — сказал он.Она замерла.Потом медленно кивнула.— Справедливо.— Тогда, может быть, мы перестанем угадывать худшее друг в друге?— Это будет скучно.— Нет. Это будет честно.Она смотрела на него долго.Потом обошла стол.Остановилась совсем рядом.Не касаясь.Не позволяя себе пока этого.Но так, чтобы между ними больше не было мебели, бумаги, удобных формальностей и безопасного расстояния.— Хорошо, — сказала Ливия. — Тогда честно.Он ждал.— Если вы захотите быть рядом, — продолжила она тихо, — то вам придётся жить рядом с женщиной, которая не будет спрашивать, можно ли ей поехать в порт, сама наймёт людей, полезет в счета, наорёт на капитана, переставит мебель, захочет мёд, ульи, сушильную раму, ещё один склад и, возможно, два новых корабля. А ещё будет лезть в ваши бумаги, спорить, командовать и временами, вероятно, сводить вас с ума.Он слушал.Очень внимательно.И когда она закончила, не отвёл взгляда.— Звучит прекрасно, — сказал он.Ливия моргнула.— Что?— Всё это.— Вы больны.— Возможно. Но сейчас речь не обо мне.Она не выдержала и всё-таки засмеялась. Негромко. Почти ошарашенно.— Невозможный человек.— Мы уже это обсуждали.— И всё равно я каждый раз надеюсь, что вы одумаетесь.— Поздно.Она покачала головой.И вот тогда, прямо посреди комнаты, под запах супа, мокрого вечера и расплавленного воска, он наконец подошёл ближе и коснулся её щеки.Не резко.Не жадно.Просто пальцами, тыльной стороной, будто проверяя, не исчезнет ли она.Ливия закрыла глаза на секунду.Вот.Вот и всё.Все дороги, монастырь, дождь, Равенна, корабли, бумаги, ожидание, осторожность — всё это встало в одну точку.Она открыла глаза и сказала хрипловато:— Если вы сейчас попробуете быть благородным и отступить, я вас ударю.Уголок его рта дрогнул.— Я учту.И поцеловал её.Не так, как в плохих романах.Не так, чтобы закружилась голова и исчез пол.А так, как целовал бы мужчина, который слишком долго держал себя в руках и потому сейчас позволил себе ровно столько, чтобы не испугать ни её, ни себя, ни это новое, уже слишком живое чувство между ними.Тепло.Медленно.Уверенно.Слишком правильно.Слишком хорошо.Когда он отстранился, Ливия стояла молча, глядя на него так, будто море только что перевернулось и оказалось, что с другой стороны оно ещё интереснее.— Вот теперь, — сказала она наконец, — мне действительно станет трудно быть разумной.— Поздно.— Самоуверенный.— Живая.Она приложила ладонь к его груди.Сердце билось ровно.Сильнее, чем обычно.И это почему-то доставило ей почти детское удовольствие.— Знаете, — сказала она тихо, — а мне нравится эта версия жизни.— Мне тоже.Снизу Бенедетта рявкнула:— Если вы там наконец решили свою судьбу, то идите есть, пока суп не остыл!Ливия уткнулась лбом в его плечо и расхохоталась.— Прекрасный дом, — сказала она сквозь смех.— Очень.— А я ведь говорила.— Да.Она подняла голову.— И ничего не испортили.— Почти.— Это уже успех.Они спустились к ужину позже, чем Бенедетта считала приличным, но раньше, чем она начала бы швырять в них хлебом.И всё в этой вечере — тёплый суп, тяжёлый хлеб, мокрые окна, огонь в очаге, её дом, его рука рядом на столе, не касающаяся, но уже своя — говорило только об одном:финал близко.Совсем близко.И он будет не про конец, а про выбор.