Лишняя дочь или шухер в монастыре.

Глава 8.

Глава 8

Осень в Романье приходит тихо.Не с бурями и не с холодами, а с запахами.Сначала воздух начинает пахнуть сушёными травами сильнее, чем летом. Потом к этому запаху примешивается яблоко — терпкое, чуть кислое, будто кожура ещё не решила, спелая она или нет. Потом появляется дым. Не тяжёлый зимний дым, а тонкий, вечерний: печи начинают топить раньше, чтобы высушить одежду и прогреть каменные кухни.Санта-Кьяра в это время года выглядела особенно красивой.Сад уже не был ярким. Мята потемнела, шалфей стал серебристым, а яблоня у колодца тяжело держала последние плоды. Но всё вокруг дышало порядком — тем самым порядком, который за год стал здесь привычкой.Ливия стояла у сушильной рамы, где висели пучки мелиссы.Она проверяла, достаточно ли сухие листья, чтобы сложить их в мешки.— Сестра Ливия! — крикнула из кухни Костанца.— Что случилось?— Если ты сейчас не придёшь, Джулия сожжёт лук!— Это невозможно.— Она решила жарить его на большом огне!— Джулия!Из кухни раздался голос:— Я всё слышу!Ливия тяжело вздохнула и пошла через двор.Кухня пахла жареным луком, тестом и дымом.Костанца стояла у печи, размахивая деревянной ложкой.— Видишь?!— Ничего страшного.— Ничего страшного?! Лук уже коричневый!— Это называется карамелизация.Костанца моргнула.— Что?— Он станет сладким.Джулия хмыкнула.— Вот видишь.— Ты молчи! — рявкнула Костанца. — Это ты его так поджарила!Ливия взяла ложку, попробовала.— Отлично.— Правда? — подозрительно спросила Костанца.— Да.— Хм.Костанца покачала головой.— Я всё равно думаю, что ты колдунья.— Спасибо.— Это не комплимент.— Всё равно спасибо.И кухня снова наполнилась обычным шумом.Но сегодня в воздухе было ещё что-то.Ожидание.Ливия чувствовала его уже несколько дней.И знала почему.Сегодня должен был приехать Адриано.С бумагами.С теми самыми бумагами, которые окончательно решат её судьбу.Она не призналась бы в этом никому, но последние три ночи она почти не спала.Не от страха.От нетерпения.Он появился днём.Ворота открылись, и во двор въехал всадник.Ливия узнала его сразу.Высокая фигура.Тёмный плащ.И тот самый спокойный, почти ленивый взгляд, которым он всегда смотрел на мир.— Синьор делла Ровере, — сказала она, когда он подошёл ближе.— Сестра Ливия.— Вы опоздали.— На один день.— На два.Он улыбнулся.— Вы считали?— Нет.— Лжёте.— Возможно.Он снял перчатки и протянул ей кожаную папку.— Вот.Она открыла её прямо во дворе.Документы.Печати.Подписи.Ливия читала быстро.Потом подняла глаза.— Это…— Да.— Официально?— Полностью.Она медленно выдохнула.— Значит…— Через месяц, когда вам исполнится восемнадцать, вы сможете вступить в права.Ливия улыбнулась.Медленно.И очень широко.— Я люблю такие новости.— Я подозревал.Позже они сидели в саду.Осенний свет был мягким. Листья шуршали под ногами.Адриано разложил бумаги на каменной скамье.— Дом в Равенне сейчас сдаётся купцу.— Я знаю.— Он готов продолжить аренду.— Хорошо.— Но вам придётся лично подтвердить контракт.— Значит, мы поедем в Равенну.— Сначала туда.— А потом в Римини.— Да.Она прищурилась.— Вы уже всё решили.— Я подготовился.— Это разные вещи.Он усмехнулся.— С вами — нет.Она оперлась локтями на стол.— Когда?— Через месяц.— Сразу после моего дня рождения?— Да.— Мне нравится.Он посмотрел на неё внимательно.— Вы совсем не боитесь.— Нет.— Почему?Она улыбнулась.— Потому что я слишком долго ждала.Вечером Ливия пошла к Беатриче.Келья настоятельницы пахла воском и старым деревом.Беатриче сидела у стола, разбирая книги.— Матушка.— Да?— Я пришла поговорить.Беатриче подняла голову.— О вашем отъезде.— Да.Она некоторое время молчала.Потом закрыла книгу.— Я знала, что этот день придёт.— Я тоже.— Вы готовы?— Думаю, да.Беатриче внимательно смотрела на неё.— Когда вы появились здесь, я думала, что это бедствие.Ливия усмехнулась.— Я помню.— А теперь…— Теперь?— Теперь я понимаю, что Бог иногда присылает странных помощников.— Это комплимент?— Не привыкайте.Ливия тихо засмеялась.— Я буду скучать по вам.— И я по вам.Это было сказано спокойно.Но в голосе Беатриче прозвучало что-то тёплое.— Когда вы уедете, — сказала настоятельница, — монастырь будет другим.— Он уже другой.— Благодаря вам.Ливия покачала головой.— Благодаря всем.— Нет.— Да.Они посмотрели друг на друга.И впервые за всё время Беатриче протянула руку и сжала её ладонь.— Идите и живите.— Постараюсь.Когда Ливия вышла из кельи, в галерее стоял Адриано.— Вы подслушивали?— Нет.— Тогда почему вы здесь?— Я ждал.— Чего?— Вашего ответа.Она остановилась рядом.— Я уезжаю.— Я знаю.— Вы поедете со мной?Он поднял бровь.— Вы уверены, что хотите этого?— Абсолютно.— Почему?Она улыбнулась.— Потому что без вас я могу кого-нибудь убить.Он тихо рассмеялся.— Это убедительный аргумент.— Я старалась.Он посмотрел на неё долго.Потом сказал:— Хорошо.— Значит, решено.— Да.Она шагнула к двери.— Синьор делла Ровере?— Да?— Готовьтесь.— К чему?Она улыбнулась.— Я собираюсь перевернуть весь этот мир.Он усмехнулся.— Я уже понял.И именно в этот момент Ливия почувствовала:впереди начинается настоящая история.

Следующее утро в Санта-Кьяре началось раньше обычного.Колокол ещё не звонил к утренней молитве, но во дворе уже слышались шаги. В тёмном предрассветном воздухе пахло холодной землёй, дымом из кухни и влажными яблоками, которые лежали в корзинах под навесом.Ливия вышла из галереи, на ходу затягивая пояс своего простого монастырского платья. Волосы она заплела в косу небрежно — ночью почти не спала.Не от тревоги.От мыслей.Она остановилась у колодца и посмотрела на двор.Каменные стены.Сад.Кухонный дымок.Старый деревянный стол, на котором сестры перебирали травы.За год всё это стало ей знакомым почти до боли.— Ты рано, — раздался за спиной голос Джулии.Ливия обернулась.Джулия несла корзину с морковью и луком, прижимая её к боку.— Я всегда рано.— Нет.— Что значит нет?— Обычно ты приходишь и сразу начинаешь командовать.— Я не командую.— Конечно.— Я направляю.Джулия фыркнула.— Сегодня ты тихая.— Просто думаю.— Это опасно.— Согласна.Они прошли на кухню.Там уже была Костанца. Она стояла у печи, в которой трещали поленья.— Наконец-то! — буркнула она. — Я думала, вы обе умерли.— Слишком рано для этого, — сказала Ливия.— Тогда иди сюда.— Что случилось?— Посмотри на муку.Ливия наклонилась над мешком, взяла щепоть между пальцами.— Влажная.— Я говорила!— Где её хранили?— В кладовой.— В какой?— В дальней.Ливия вздохнула.— Джулия.— Что?— Сколько раз я говорила, что зерно нельзя держать рядом с бочками воды?— Два.— Десять.— Может быть.— Значит, сегодня мы всё перекладываем.Костанца покачала головой.— Ты уезжаешь через месяц, а всё равно продолжаешь командовать.Ливия усмехнулась.— Привычка.— Я уже жалею, что мы позволим тебе уйти.— Вы не позволяете.— Всё равно жалею.После завтрака она пошла в кладовую.Склад пах зерном, сухими травами и деревом. Солнечный свет падал через узкое окно и ложился на ряды мешков.Ливия медленно прошла вдоль стены.Она трогала мешки, проверяла бочки, поправляла таблички.Порядок.Она всегда любила порядок.Когда всё лежит на своих местах, голова работает быстрее.— Вы проверяете хозяйство так, будто собираетесь оставить его идеальным.Она обернулась.Адриано стоял в дверях.Без плаща. В тёмной дорожной куртке, запылённой после дороги.— А разве не так?— Вы уезжаете.— Именно поэтому.Он подошёл ближе.— Большинство людей перед уходом перестают заботиться.— Большинство людей ленивы.— А вы?— Я упряма.Он усмехнулся.— Это я заметил.Ливия закрыла сундук.— Вы говорили с Беатриче?— Да.— И?— Она уже готовит документы для вашего выхода из монастыря.— Значит, всё официально.— Почти.Она оперлась о стол.— Почти?— Есть один вопрос.— Какой?— Ваше путешествие.— Что с ним?— Оно может занять больше времени, чем вы думаете.— Почему?Он достал из сумки карту.Развернул её на столе.— Смотрите.Ливия наклонилась.На карте были отмечены города.Равенна.Римини.Анкона.Венеция.— Один из ваших кораблей сейчас в Римини, — сказал он.— Я знаю.— Второй должен прийти из Анконы.— Когда?— Через месяц.Она подняла глаза.— Значит, мы должны быть там к этому времени.— Именно.— Сначала Равенна.— Да.— Нотариус.— Да.— Потом порт.— Да.Она улыбнулась.— Мне нравится этот план.Он смотрел на неё внимательно.— Вы говорите так, будто собираетесь вести армию.— Я собираюсь вести корабли.— Это почти то же самое.— Тогда всё хорошо.Они вышли во двор.Сёстры работали в саду.Кто-то собирал яблоки.Кто-то обрезал травы.Кто-то таскал корзины.Когда Ливия прошла мимо, несколько послушниц выпрямились.— Сестра Ливия.— Да?— Мы пересчитали мёд.— И?— Получилось больше, чем в прошлом году.Она улыбнулась.— Я говорила, что пчёлы — хорошая идея.— Мы сомневались.— Я помню.Они засмеялись.Адриано наблюдал за этим молча.Потом сказал тихо:— Вы действительно изменили это место.— Я просто навела порядок.— Нет.— Да.— Они слушают вас.— Они умные.— Они доверяют вам.Она посмотрела на сад.— Это взаимно.Вечером Беатриче позвала её в свою келью.Комната была освещена свечами. На столе лежали бумаги.— Сядьте.Ливия села.Беатриче взяла один из документов.— Это письмо для нотариуса в Равенне.— Спасибо.— Здесь подтверждение вашего выхода из монастыря.— Я понимаю.— А здесь…Она положила на стол небольшой мешочек.— Деньги на дорогу.Ливия удивлённо подняла бровь.— Матушка…— Не спорьте.— Но…— Это не милостыня.— Тогда что?— Инвестиция.Ливия тихо рассмеялась.— Вы становитесь похожи на меня.— Это пугает.Они посмотрели друг на друга.Потом Беатриче сказала тихо:— Вы уезжаете через три недели.— Так скоро?— Да.— Хорошо.— Вы готовы?Ливия подумала.— Думаю, да.— Тогда идите отдыхать.— Почему?— Потому что впереди у вас длинная дорога.Когда она вышла из кельи, во дворе было тихо.Небо потемнело.Звёзды только начинали появляться.Адриано стоял у колодца.— Вы всё слышали? — спросила она.— Нет.— Тогда почему вы здесь?— Я ждал.— Чего?— Когда вы выйдете.Она остановилась рядом.— Мы уезжаем через три недели.— Я знаю.— В Равенну.— Да.— Потом в Римини.— Да.Она посмотрела на него.— Вы готовы?Он усмехнулся.— С вами — никогда.— Это честно.— Но я всё равно поеду.— Почему?Он несколько секунд молчал.Потом сказал:— Потому что мне интересно, что вы сделаете дальше.Ливия улыбнулась.— Тогда готовьтесь.— К чему?— К тому, что будет шумно.Он тихо рассмеялся.— Я не сомневаюсь.И они стояли рядом у колодца, слушая ночной монастырь.Где-то вдалеке хлопнула дверь кухни.В саду шуршали листья.А впереди уже начиналась дорога, которая выведет Ливию за ворота Санта-Кьяры и приведёт туда, где её ждут города, корабли и совсем другая жизнь.

Три недели, оставшиеся до отъезда, сжались и растянулись одновременно.С одной стороны, время вдруг побежало слишком быстро.С другой — каждый день был так плотно набит делами, разговорами, распоряжениями и внутренним беспокойством, что Ливии казалось: она проживает не осень, а сразу несколько маленьких жизней подряд.Монастырь теперь смотрел на неё иначе.Не как на странную, шумную послушницу, которую Бог зачем-то прислал в стены Санта-Кьяры, а как на человека, который скоро уйдёт, и от этого каждая мелочь — её шаги по галерее, голос на кухне, привычка самой проверять кладовую, даже то, как она щурится на солнце, когда выходит во двор, — уже понемногу становилась памятью.Ливия поняла это в тот день, когда Костанца без всякого ворчания сама пересчитала муку и потом, неловко почесав шею, сказала:— Я уже умею без тебя.И это прозвучало не гордо.Грустно.Ливия стояла у стола, перебирая сушёные яблоки и отбраковывая те, в которых пошла плесень.— Это хорошо, — ответила она.— Не очень.— Почему?Костанца тяжело опустилась на лавку. Большая, сильная, раскрасневшаяся от жара кухни, от постоянных печей, от жизни — она вдруг показалась Ливии старше, чем обычно.— Потому что ты уедешь, и мне придётся снова терпеть этих дур без права звать тебя на помощь.— Ты и так всех строишь лучше меня.— Не ври.— Я не вру. Я просто редко делаю комплименты бесплатно.Костанца фыркнула, но не так бодро, как обычно.На печи булькал суп из чечевицы с луком, репой и остатками вчерашней солёной свинины, предназначенной для редких дней, когда монастырю позволялось больше обычного. Воздух в кухне был густым от запаха хлеба, горячего теста, дыма и сушёных трав. За окнами шёл мелкий осенний дождь, и по подоконнику стучали редкие капли.Ливия вдыхала всё это — и уже почти болезненно понимала, что будет скучать.Не по стенам.Не по уставу.Не по колоколам.А по этой кухне, по ворчанию Костанцы, по тому, как Джулия закатывает глаза на её распоряжения, по тихой растерянности Агнеты, которая за год стала куда увереннее, но всё ещё временами смотрела на мир так, будто он может в любой момент превратиться в задачу, к которой она не готова.— Перестань делать такое лицо, — буркнула Костанца.— Какое?— Будто у тебя сейчас сердце треснет.Ливия подняла голову.— У меня не трескается сердце.— Да ну?— У меня характер.— Он тоже иногда трещит.Ливия хотела огрызнуться, но не стала. Только усмехнулась и бросила в корзину ещё одно яблоко.— Я всего лишь думаю.— Вот этого я и боюсь.— Почему?— Потому что когда ты думаешь, потом всем приходится бегать.На этот раз Ливия всё-таки засмеялась.Больше всего забот принесли не бумаги и не деньги.С ними, как ни странно, всё оказалось понятнее.Бумаги лежали в рабочей келье Беатриче аккуратными связками. Перевязанные шнуром, с восковыми печатями, с короткими надписями рукой Адриано: «для нотариуса», «для портовой канцелярии», «свидетельство», «опекунские записи». Всё это выглядело солидно, тяжело, надёжно. Бумажная броня против мира, который веками привык считать женщину приложением к фамилии, дому или браку.Нет.Настоящая головная боль началась с одежды.— Я не поеду в этом, — сказала Ливия, стоя посреди швейной и держа двумя пальцами очередное платье цвета унылой овечьей шерсти.Сестра Доменика, ведавшая швейной после того, как Франческу увели, подняла на неё короткий, терпеливый взгляд.— Это хорошее дорожное платье.— Это хорошее наказание за грехи.— В нём прилично ехать.— В нём прилично умирать от тоски.Доменика поджала губы. Невысокая, сухая, с носом, похожим на клюв, и руками настолько ловкими, что они, казалось, могли зашить порванную душу, если бы та была из льна, она уже месяц пыталась подобрать для Ливии вещи, подходящие одновременно для дороги, нотариуса, порта и статуса молодой наследницы, которая не должна выглядеть ни оборванкой, ни размалёванной павой.Получалось с переменным успехом.— Вы едете не на праздник, — заметила Доменика.— Я еду за своим.— Именно поэтому всё должно быть благопристойно.Ливия вздохнула.По швейной плыл сухой запах ткани, мелованного льна, шерсти, старых сундуков, лаванды, которую клали в складки, чтобы отгонять моль. У окна сидела Агнета и перебирала ленты так осторожно, как будто держала в руках не тесьму, а дорогие реликвии.— А что если сделать верхнее платье тёмно-синим? — спросила Ливия.Доменика подняла бровь.— Тёмно-синее требует хорошей краски.— У нас есть хорошая краска. Я сама платила за индиго с весенней продажи трав.— Это было на аптекарские нужды.— Это было на то, что я считала нужным.Доменика уставилась на неё.Агнета поспешно опустила глаза в ленты, чтобы не рассмеяться.— Вы уже не настоятельница? — сухо спросила Доменика.— Пока нет. Но у меня хорошие амбиции.В углу швейной прыснула Джулия, пришедшая якобы за починкой рукава, а на самом деле, конечно, чтобы посмотреть, как Ливия спорит с иголками, нитками и женской обстоятельностью.— Я бы на месте ткани сама сдалась, — заметила она.— Я и есть на месте ткани, — бросила Ливия. — И не сдаюсь.В итоге компромисс всё же нашли.Два дорожных платья.Одно из плотной тёмно-синей шерсти, почти строгое, но с хорошим кроем, который не делал из неё унылую тень монастыря.Второе — тёплого коричнево-оливкового оттенка, удобное для пути, с крепкими швами, глубокими складками и рукавами, в которых можно было не только выглядеть прилично, но и, при необходимости, дать человеку по физиономии, не запутавшись в ткани.— Вот это уже похоже на человека, — сказала Ливия, когда примерила первое.Доменика обошла её кругом, дёрнула за шов на плече, поправила ворот и отступила.— Это похоже на молодую благородную женщину.— Почти то же самое.— Нет.Ливия посмотрела на своё отражение в маленьком полированном зеркале.Девушка оттуда смотрела уже иначе, чем в день пробуждения. Всё та же тонкая талия, длинная шея, густая коса, светлые глаза. Но движения стали увереннее. Подбородок держался выше. В лице появилась не девичья растерянность, а взрослое упрямство.Она сама изменила это лицо.Или, вернее, научилась им пользоваться.— Хорошо, — сказала она. — Оставляем.— Наконец-то, — пробормотала Доменика так, будто пережила тяжёлую болезнь.Беатриче вызвала её к себе через два дня.В келье настоятельницы пахло воском, сухой бумагой и тем особым холодом, который бывает только в каменных помещениях, где люди думают слишком много и почти не спят.На столе лежали две дорожные сумки и свёрнутый в трубку перечень.— Это что? — спросила Ливия.— Список.— Ненавижу списки, которые мне показывают с таким лицом.— А я ненавижу людей, которые собираются в дорогу без списка.Ливия присела напротив.— Слушаю и повинуюсь.Беатриче развернула свиток.— Две перемены одежды. Тёплый плащ. Нижнее бельё. Платки. Личный нож. Иголки. Нить. Лекарственные травы на дорогу. Деньги отдельно в двух местах. Копии бумаг — не вместе с оригиналами. Молитвенник.— Молитвенник зачем?— Чтобы не забывали, что вы женщина.Ливия подняла бровь.— Какая изящная логика.— Не спорьте. В дороге на вас будут смотреть.— На меня и здесь смотрят.— Не так.Ливия откинулась на спинку стула.В окне серело небо. Дождя не было, но свет был влажным, плотным. Во дворе стукнула крышка колодца, кто-то крикнул на кухне, и сразу же ответила Костанца — судя по тону, не словом, а целым приговором.— Вы нервничаете, — сказала Ливия.Беатриче не оторвала взгляда от списка.— Конечно.— Из-за бумаг?— Нет.Ливия молчала.— Из-за вас, — сказала наконец аббатиса.Вот тут Ливия удивилась по-настоящему.Беатриче подняла голову. Серые глаза смотрели прямо и сухо, как всегда, но в них не было обычной ледяной защиты. Только честность.— Вы слишком быстро привыкли жить здесь как у себя, — сказала она. — А теперь слишком быстро уходите.— Мне казалось, это должно вас радовать.— И радует. И тревожит. Одновременно.Ливия ничего не ответила сразу. Только посмотрела на стол, на список, на две сумки и вдруг очень ясно поняла, что эта женщина действительно привыкла к её присутствию. К шуму, спору, пользе, к постоянному ощущению, что в любой хозяйственной беде можно позвать Ливию, и через полчаса беда уже будет организована, построена и отчитана по пунктам.— Я не исчезну, — сказала она тихо.— Для этого вам придётся сначала остаться живой, упрямое дитя.— Матушка.— Не спорьте хотя бы сейчас.И это прозвучало так неожиданно мягко, что Ливия на секунду опустила глаза, чтобы не показать, как её тронуло.— Хорошо, — сказала она. — Не буду.Беатриче кивнула.— Адриано выезжает с вами в день после вашего восемнадцатилетия. Сначала до Равенны. Там вы останавливаетесь у вдовы Аделаиды Спини — она моя старая знакомая, держит приличный дом на окраине города и не задаёт лишних вопросов. Затем вы идёте к нотариусу. Потом — к вашему дому. Только потом решаете, когда ехать в Римини.Ливия медленно улыбнулась.— Вы всё уже решили без меня.— Я всё подготовила без вас. Это разные вещи.— Снова ещё одна болезнь. Вы с ним точно родственники по характеру.— Не льстите ни ему, ни мне.— А то что?— А то я начну думать, что вы скучаете раньше времени.Ливия засмеялась.— Вот за это я по вам и буду скучать.Беатриче покачала головой, но уголок её рта всё же дрогнул.Адриано теперь бывал в монастыре чаще.Не постоянно. Но достаточно, чтобы перестать казаться исключительно «гостем из мира снаружи». У него уже была своя дорожка от ворот к гостевому дому, свои привычки в саду, своё место за столом Беатриче, своя кружка тёплого вина с мёдом, которую Костанца ворчливо признавала «подходящей для человека с таким лицом».— С каким? — спросила однажды Ливия.— С таким, будто он родился с недоверием и уже потом научился есть.Ливия расхохоталась так, что опрокинула ложку.И всё же присутствие Адриано в монастыре оставалось заметным не только для неё.Когда он проходил по двору, послушницы чуть тише говорили.Сёстры поправляли покрывала.Младшие старались не смотреть, старшие — наоборот, смотрели очень внимательно, будто по одному его шагу могли понять, чем закончится история Ливии.Ливия же изо всех сил делала вид, что никакой особой истории нет.Это было нелегко.Потому что чем ближе становился день отъезда, тем сильнее натягивалось между ними что-то невидимое, раздражающее и живое.Однажды утром она застала его в кладовой, где он, к её глубокому изумлению, действительно пытался разобраться в новом учёте масла.— Что вы здесь делаете? — спросила она, остановившись в дверях.Он стоял спиной к ней, в тёмном камзоле без плаща, с закатанными до локтя рукавами рубахи. На дубовом столе лежали дощечки, свиток и две маленькие глиняные маслёнки. Свет из окна падал ему на шею и висок. Ливия мгновенно, с опасной отчётливостью заметила всё: сильные руки, лёгкий загар, тонкую белую полоску старого шрама на запястье.Очень хорошо.Прекрасно.Теперь ещё и рукава.— Ищу, почему ваши цифры по лампадному маслу отличаются от прежних почти на четверть, — ответил он, не оборачиваясь.— Потому что прежние цифры были идиотскими.Он повернулся.— Я предполагал, что ответ будет примерно таким.— И вы всё равно полезли в кладовую? Один?— Я умею читать.— Но не умеете считать так, как я.— Это вызов?— Это констатация.Она подошла к столу, обошла его сбоку и взяла одну из дощечек.От него пахло холодным воздухом, шерстью, бумагой и чем-то ещё — знакомым уже настолько, что организм реагировал раньше головы. Ливия сердито запретила себе замечать такие вещи.— Вот, — сказала она, ткнув пальцем в зарубки. — Здесь отдельно кухонное масло, отдельно для лампад, отдельно для лазарета. Раньше всё писали одной кучей. Потом удивлялись, что не сходится.— А теперь сходится?— Теперь, если не сойдётся, я сразу увижу, кто у меня получит по рукам.Адриано склонился над дощечкой. Слишком близко. Снова. Ливия ощутила, как его плечо почти касается её руки через ткань рукава.— Вы угрожаете даже числам, — заметил он.— Числа лучше людей. Они хотя бы не обижаются.— Не уверен.— Вы просто не работали с купцами.Он усмехнулся.— Ещё как работал.— Значит, должны понимать.Он поднял голову, и их глаза неожиданно оказались на одном уровне, слишком близко, слишком беззащитно для обычной перебранки.— Я понимаю слишком многое, — сказал он тихо.Ливия замерла на секунду. Потом отступила на шаг.— Вот и прекрасно. Тогда не стойте над душой. У меня от этого учёт нервничает.Его рот чуть дёрнулся.— Ваш учёт или вы?— Не мечтайте, синьор делла Ровере.— Я и не начинал.Она ткнула дощечку ему в грудь.— Идите к матушке. Я сама всё принесу.— Это приказ?— Это спасение вашей репутации. В кладовой вы выглядите подозрительно.— А вы выглядите так, будто уже распоряжаетесь здесь всем.— Потрясающее наблюдение.— Я серьёзно.— И я.Он взял дощечку из её рук, но пальцы их на долю мгновения соприкоснулись. Коротко. Случайно. Ничего особенного.И всё же Ливия почувствовала это слишком отчётливо.Вот ведь дьявол.Она раздражённо отвернулась к полке с маслом.— Уходите, — сказала чуть резче, чем хотела.— Вы меня гоните?— Я вас упорядочиваю.— И это, по-вашему, не одно и то же?— Нет.— Пугающая женщина.— Поздно жаловаться.Когда он ушёл, Ливия ещё секунд пять стояла над полкой, глядя на аккуратные кувшины, но не видя их. Потом взяла себя в руки, выдохнула и прошипела сквозь зубы:— Прекрати.Кому именно — себе или ему — она не уточнила.За неделю до дня рождения монастырь уже жил ожиданием отъезда так явно, что это чувствовалось во всём.Агнета проверяла травы на дорожный мешочек уже третий раз.Доменика окончательно дошивала тёплый плащ и ворчала, что Ливия вертится хуже маленькой девочки.Костанца пекла сухие лепёшки в дорогу, словно собиралась кормить обоз, а не двух людей с небольшим сопровождением.Даже Джулия, которая никогда не тратила слов на явное, однажды вечером спросила:— Ты вернёшься?Ливия стояла в галерее и разбирала связку ключей, которые собиралась передать Беатриче и Костанце по частям.— Не знаю, — ответила она честно.Джулия прислонилась плечом к колонне. Осенний ветер чуть тронул её покрывало.— А хочешь?Ливия посмотрела во двор. На колодец. На яблоню. На кухонную дверь, из которой как раз выскочила Маддалена с корзиной очистков, споткнулась о порог, выругалась шёпотом и оглянулась, не услышала ли кто.— Иногда — да, — сказала Ливия. — Иногда — нет.— Понятно.— Ничего тебе не понятно.— Нет, — согласилась Джулия. — Но я вижу, что ты уже наполовину там.— Где?— За воротами.Ливия молча посмотрела на неё.Вот за это она Джулию и ценила. Та не лезла с утешениями, не ныла, не делала вид, будто всё просто. Просто видела.— Ты тоже изменилась, — сказала Ливия.— С тобой иначе нельзя.— Это комплимент?— Не зазнавайся.— Поздно.Они замолчали. Где-то за стеной громко кричали гуси, которых пригнали на рынок. В городе начинал гудеть вечер. Из прачечной тянуло паром и мылом.— Я не знаю, вернусь ли жить, — сказала Ливия чуть тише. — Но я вернусь увидеть вас.Джулия кивнула. И именно это молчаливое кивание вдруг тронуло сильнее любых объятий.День накануне её восемнадцатилетия выдался ясным.Воздух стал холоднее, но не злым. Небо над двором было светлым, почти промытым. Ливия с утра бегала так, будто собиралась не в дорогу, а в сражение.Впрочем, для неё это было почти одно и то же.Проверить сумки. Переложить деньги. Убедиться, что копии бумаг отдельно. Поговорить с Беатриче о хозяйстве на зиму. Снова пересчитать мешочки с травами. Уточнить у Костанцы, сколько соли ещё надо докупить. Напомнить Агнете про новые отметки по маслу. Влезть в прачечную, потому что кто-то снова сушил лазаретные тряпки рядом с кухонным бельём и явно напрашивался на казнь.— Ты не можешь уехать спокойно? — спросила Костанца, когда Ливия в третий раз за утро ворвалась на кухню.— Нет.— Почему?— Потому что вы тут без меня немедленно начнёте жить неправильно.— Неправда.— Правда.— Мы справимся.Ливия посмотрела на неё внимательно.Костанца держала руки в муке. Лицо у неё было раскрасневшееся, злое, сильное. За этот год она и правда изменилась: стала увереннее, спокойнее, начала вести кухню не только руками, но и головой.— Справитесь, — признала Ливия.Костанца моргнула.— Ну спасибо.— Не привыкай.— Не собираюсь.Ливия уже повернулась к двери, когда Костанца вдруг сказала:— Он на тебя смотрит.Она остановилась.— Кто?— Да не Господь же, — фыркнула Костанца. — Делла Ровере твой.— Он не мой.— Пока.Ливия медленно развернулась.— Ты сейчас очень рискуешь.— Я старая. Мне можно.— Ты не старая.— Скажи это моим коленям.Ливия подошла ближе и упёрлась ладонями в стол.— Он смотрит на всех. Он по работе такой.— Нет.— Да.— Нет, — повторила Костанца уже спокойно. — На всех он смотрит как на людей. На тебя — как на неприятность, которую жаль отпускать.Ливия несколько секунд молчала.Потом тихо сказала:— У тебя тесто убежит.Костанца довольно ухмыльнулась.— То-то же.И вот это было хуже всего: потому что Ливия не могла уверенно сказать, что Костанца ошибается.Вечером её позвала Беатриче.Не в рабочую келью.В часовню.Это было неожиданно.Часовня Санта-Кьяры в сумерках пахла воском, холодным камнем и старым деревом. Сквозь высокие узкие окна уже почти не шёл свет. Горели только лампады у алтаря, и от этого лица святых на росписях казались далекими и строгими.Беатриче стояла у первой скамьи, сложив руки.Ливия подошла тише обычного.— Матушка?— Идите сюда.Они встали рядом.— Завтра вы станете совершеннолетней, — сказала аббатиса. — А послезавтра уедете.— Да.— Я не буду удерживать вас.— Я знаю.— Но я хочу, чтобы вы запомнили одно.Ливия повернула к ней голову.Лампадный свет делал лицо Беатриче мягче, чем днём. Или, может быть, дело было не в свете, а в том, что женщина рядом с ней сейчас говорила не как настоятельница, а как человек.— Дом, в котором вы прожили этот год, не был вам тюрьмой, — сказала Беатриче. — По крайней мере не всё время.У Ливии пересохло в горле.— Нет, — ответила она тихо. — Не всё время.— И вы не были здесь наказанием. Даже если в первые дни я думала именно так.Ливия улыбнулась. Очень слабо.— Я тоже думала, что вы посланы мне в наказание.Беатриче усмехнулась. Сухо, почти беззвучно.— Это, видимо, было взаимно.Потом она сняла с пальца простой металлический перстень с маленьким тёмным камнем и положила Ливии в ладонь.Та растерялась.— Матушка…— Это не знак власти, не бойтесь. Он принадлежал моей матери. Ничего дорогого. Но я хочу, чтобы он был у вас.— Зачем?Беатриче смотрела прямо.— Чтобы, когда вам снова покажется, будто вы одна против мира, вы вспомнили, что есть места, где вас будут ждать живой.Вот тут Ливия почувствовала, как у неё резко сжимается горло.Плохо.Очень плохо.Потому что плакать она ненавидела.— Это нечестно, — сказала она хрипло. — Так нельзя.— Что именно?— Давать женщине подарок в часовне накануне отъезда. Это подло.— Знаю.И вот после этого Ливия всё-таки сделала то, чего от себя не ожидала. Она шагнула ближе и крепко обняла Беатриче.Ни театра.Ни слов.Просто крепко.Аббатиса сначала застыла, как человек, которого жизнь редко ставила в такие положения. Потом медленно, очень сдержанно, но всё же положила ладонь ей на затылок.— Идите, пока я не передумала становиться чувствительной, — сказала она.Ливия коротко рассмеялась сквозь подступившую дрожь.— Да, матушка.— И не позорьте меня в миру слишком быстро.— Постараюсь.— Нет, не постараетесь.— Тоже верно.Когда Ливия вышла из часовни, у неё в ладони всё ещё лежал тёплый от чужой руки перстень, а внутри было пусто и полно одновременно.У галереи её ждал Адриано.Ну конечно.Он стоял у тёмного окна, сложив руки за спиной, и на фоне синей вечерней тени казался резче обычного.— Вы подслушивали? — спросила Ливия, подходя ближе.— Нет.— Тогда почему здесь?— Ждал.— Сегодня все чего-то от меня хотят.— А вы удивлены?— Нет. Просто утомительно быть в центре мира.Он скользнул взглядом по её лицу.— Вы плакали?— Нет.— Лжёте.— Немного.— Из-за Беатриче?— Может быть.Он помолчал.— Вам идёт не только ярость.Ливия тут же вскинула подбородок.— Осторожнее.— Почему?— Вы сейчас были почти добры.— Это редкость.— Именно. И я не уверена, что выдержу.В его глазах мелькнуло что-то очень тихое, почти тёплое.— Завтра трудный день, — сказал он.— И вы решили подбодрить меня именно этим?— Я решил напомнить вам, что в дороге будет хуже.— Какой вы всё-таки обаятельный человек.— Не жаловались.— Я ещё просто не начала.Она обошла его, но он вдруг сказал:— Ливия.Она остановилась.— Что?— Если завтра утром вам станет страшно, не делайте вид, что это злость.Она медленно повернулась.— А вы, значит, отличаете?— Уже да.Вот это её разозлило.И задело.И, что хуже всего, было правдой.Потому что внутри уже жил страх. Настоящий. Не паника. Не дрожь. А тот взрослый страх, который приходит, когда дверь, о которой ты мечтал, наконец открывается, и оказывается, что за ней не просто свет, а целый мир.— Не люблю, когда вы правы, — сказала она.— Я знаю.— И не люблю, когда вы это знаете.— Это тоже знаю.Ливия прищурилась.— Вы невозможный человек.— С вами иначе нельзя.На секунду ей захотелось подойти ближе и ударить его ладонью в грудь — не сильно, просто чтобы он перестал говорить таким тоном. А ещё — провести пальцем по его рукаву. А ещё — сделать что-нибудь совсем глупое.Вместо этого она только сказала:— Спокойной ночи, синьор делла Ровере.— Спокойной ночи, Ливия.И снова — просто имя. Без «сестра». Без стены. Без безопасной дистанции.Она ушла быстрее, чем хотела.Утро её восемнадцатилетия было ясным и холодным.Небо над монастырём стояло чистое, почти белое от раннего света. На траве в саду блестела роса. От колодца тянуло сыростью. Кухонные печи уже топились, и в воздухе пахло тестом, яблоками и дымом.Ливия проснулась ещё до колокола.Несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок своей кельи.Потом села.И вдруг очень ясно, почти спокойно подумала:«Вот и всё».Не конец.Начало.Она встала, умылась холодной водой так, что дыхание перехватило, заплела косу, надела новое тёмно-синее платье и долго смотрела на себя в зеркало.Кукольное лицо, которое уже давно перестало казаться ей чужим, смотрело в ответ настороженно и упрямо.— Ну здравствуй, — сказала она тихо. — Совершеннолетняя беда.Когда она вышла во двор, там уже ждали.Агнета — с корзиной яблок.Джулия — с новым ножом в ножнах, который, как выяснилось, тайком заказала у кузнеца ещё месяц назад.Костанца — с пирогом, огромным, как праздник, и лицом, на котором она изо всех сил пыталась удержать обычное ворчание, чтобы не выглядело слишком трогательно.И Беатриче.Прямая, строгая, в чёрном, как всегда.Но на этот раз — с небольшим кубком вина.— Ну вот, — сказала Костанца первой. — Дожила.— Как видите.— А я думала, тебя раньше прибьют за язык.— Не дождёшься.Агнета поставила корзину ей в руки.— Это вам.— Я вижу.— Там яблоки. И груши. И две маленькие банки мёда.— Агнета.— Что?— Ты понимаешь, что я не уезжаю на край света?— А вдруг вам захочется чего-то вкусного в дороге?И тут Ливия всё-таки улыбнулась уже без всякой защиты.— Спасибо.Джулия протянула нож.— Это тебе.Ливия взяла его. Лёгкий. Удобный. С простой костяной рукоятью.— Чтобы резать верёвки, хлеб и особенно наглых людей, — сказала Джулия.— Вот это уже подарок по мне.Костанца шумно поставила на стол пирог.— А это на завтрак. И не спорь.— Я и не собиралась.— А ещё, — добавила Костанца, вытирая руки о фартук, — если какой-нибудь капитан посмеет на тебя орать, скажи мне. Я приеду и закопаю его в тесте.— Очень утешительно.Наконец Беатриче подняла кубок.— За вашу жизнь вне этих стен, Ливия.Ливия взяла кубок обеими руками.Вино было тёплым, терпким, с пряным запахом гвоздики.— И за ваш дом, матушка, — ответила она. — Который оказался куда лучше, чем я думала в первый день.— Это был очень дурной первый день, — заметила Беатриче.— Это была очень дурная уборная, — автоматически ответила Ливия.На этот раз засмеялись все.Даже Беатриче позволила себе короткую усмешку.И вот в этот миг Ливия поняла, что запомнит их именно так: под ясным холодным небом, среди запаха яблок, вина, дыма и пирога, в этом дворе, который стал для неё невозможным, странным, упрямым и всё-таки домом.Выезд был назначен на следующее утро.И именно поэтому весь этот день прошёл не в слезах, а в бешеном, очень живом движении.Последние распоряжения по кладовой.Последняя проверка сушильной.Разговор с аптекарем, который приехал забрать осеннюю партию мазей.Уточнение по счёту муки на зиму.Записи по воску.Даже Костанца под конец не выдержала:— Ты можешь хоть в день совершеннолетия просто посидеть спокойно?— Нет.— Почему?— Потому что завтра уеду.— И?— И если я сегодня сяду спокойно, то начну думать.— И что в этом плохого?Ливия посмотрела на неё.— Всё.Костанца только покачала головой.— Ты точно проклятие.— Полезное.— Самое страшное.И только поздно вечером, когда всё было уже собрано, плащ повешен у двери, деньги спрятаны в два разных мешочка, бумаги разложены, а монастырь постепенно затихал, Ливия снова осталась одна в саду.Она знала, что он придёт.И, к собственному раздражению, не ошиблась.Адриано появился из тени кипариса так, будто сад был его естественной стихией.— Вы даже сегодня умудрились не сидеть спокойно, — сказал он.— А вы даже сегодня умудрились быть правым.— Тяжёлый день?— Хуже. Хороший.Он остановился рядом.На нём был дорожный плащ, уже приготовленный к завтрашнему выезду. Волосы, обычно убранные идеально, чуть тронул ветер. В сумерках он снова казался опасно красивым — и это раздражало Ливию сильнее, чем должно было.— Вы боитесь, — сказал он.— Немного.— Это нормально.— Не люблю это слово.— А я не люблю, когда вы делаете вид, будто вам всё нипочём.Она посмотрела на него в упор.— Вы слишком много обо мне понимаете.— Это моя ошибка.— И моя.Он нахмурился едва заметно.— В каком смысле?Ливия выдохнула. В саду пахло землёй, яблоневой корой и холодной ночью. Из часовни тянуло слабым ладаном. За стенами города лаяла собака.— В том, что я тоже о вас понимаю больше, чем мне следовало бы.Он ничего не сказал.Только стоял и смотрел на неё так, что мир вокруг стал почти лишним.— И что же вы понимаете? — спросил он наконец.— Что вы не просто из долга возвращаетесь.— А из чего?— Вот это уже вы сами решайте, синьор делла Ровере.Он медленно сделал шаг ближе.Совсем немного.Столько, чтобы она почувствовала тепло его тела сквозь прохладный воздух.— А если я уже решил?Ливия замерла.Вот.Вот оно.То, что всё это время стояло между ними.Не сказанное.Не взятое.Не разрешённое.Она подняла подбородок.— Тогда вам придётся подождать, — сказала очень тихо.Он смотрел ей в глаза не мигая.— Потому что вы уезжаете?— Потому что я только-только начинаю быть свободной. И сначала хочу понять, кто я в этой свободе.Что-то в его лице изменилось.Не разочарование.Скорее — уважение.Глубокое. Мужское. Опасное.— Это честный ответ, — сказал он.— Я умею быть честной, когда мне слишком страшно врать.Он выдохнул едва заметно.— Значит, мне всё-таки можно надеяться?Ливия усмехнулась. Почти бессильно. Почти счастливо. Почти зло.— Вот видите, — сказала она. — И кто теперь из нас самоуверенный?И тут он впервые коснулся её.Не руки.Не лица.Просто взял двумя пальцами край её рукава — там, где ткань у запястья слегка смялась.Так легко, что мог бы и не трогать.Но этот почти-ничего-жест оказался сильнее любого объятия.— До Равенны, — сказал он тихо.— До Равенны, — повторила она.Он отпустил ткань сразу.Именно поэтому Ливия не отшатнулась.Потому что он, как и она, понимал: всему своё время. И если сейчас сделать лишний шаг, то можно спугнуть не только приличие, но и ту хрупкую, упрямую правду, которая между ними уже появилась.Они ещё немного постояли рядом. Без слов. Слушая, как в тёмном саду шелестят листья и как монастырь дышит ночью.А потом он сказал:— Идите спать. Завтра вы будете язвить в дороге, и мне нужны ваши силы.— Какая забота.— Практичность.— Конечно.— Спокойной ночи, Ливия.— Спокойной ночи, Адриано.И на этот раз его имя с её губ прозвучало так легко, будто всегда там было.Когда он ушёл, Ливия ещё долго стояла в саду одна, прижимая ладонь к рукаву, которого он едва коснулся.Потом тихо выругалась, засмеялась сама себе и пошла в келью.Потому что завтра её ждали ворота.Дорога.Равенна.И жизнь, которая наконец начиналась по её воле.