Лишняя дочь или шухер в монастыре.

Глава 1.

Глава 1

Утро в монастыре началось не с молитвы.Утро в монастыре началось с того, что Ливия проснулась, несколько секунд смотрела в потолок из тёмных балок, потом резко села, увидела собственные тонкие руки, длинную косу, белёную стену, деревянный крест и очень ясно, очень трезво сказала:— Чёрт.Слово прозвучало негромко, но с таким чувством, с каким добропорядочные монахини, вероятно, не произносили даже слово «дьявол».Секунду спустя она закрыла глаза и попыталась обратно лечь.Не для сна. Для отрицания.Вчерашнее могло быть горячечным бредом. Ударом головой. Последним фейерверком умирающего мозга. Да чем угодно. Человек имеет право на маленькую надежду, особенно если эта надежда предполагает возвращение из каменного монастыря в привычную жизнь, где худшее, что с тобой может случиться утром, — это невкусный кофе и письмо от бухгалтерии.Она досчитала до десяти.Открыла глаза.Потолок не исчез.Балки — тоже.Из узкого окна тянуло прохладой и тонким утренним светом. Пахло старым камнем, золой, воском и влажным полотном. Где-то далеко звякнул колокол, потом второй, ниже и тяжелее. За стеной кто-то прошёл мягкими шагами. Послышался шорох одежды, шёпот, кашель.Монастырь. Настоящий.Не сон.Ливия медленно, с достоинством приговорённого, опустила ноги на пол. Камень был ледяным.— Ну конечно, — пробормотала она. — Почему бы не начать утро с лёгкого воспаления всего.На стуле лежало платье — вернее, длинное монастырское одеяние из тёмной шерсти, нижняя рубаха, белый чепец и что-то, что по задумке, видимо, должно было превращать женщину в покорную послушницу. Ливия уставилась на это добро с неприязнью человека, привыкшего к джинсам, куртке, рабочим ботинкам и, в крайнем случае, к приличному пальто.— Нет, ну а что, — сказала она, поднимая рубаху двумя пальцами. — Ткань прекрасная. Колется, как характер моей покойной тётки.Она оделась медленно, потому что кроя не знала, завязки путались, рукава норовили перекрутиться, а голова ещё слегка кружилась после болезни. Но тело, чужое и юное, двигалось легко. Это было одновременно чудесно и обидно. Ливия ловила себя на том, что всё время ждёт обычной тяжести в пояснице, привычного напряжения в шее, давления в коленях, а их нет. Вместо этого — лёгкость, упругая сила, гибкость, от которой хотелось то ли прыгать, то ли ругаться.Косу она сначала попыталась запихнуть под покрывало, потом плюнула, расплела, заплела заново и долго смотрела на собственные пальцы, ловко работающие с густыми волосами.— Ну хоть что-то в этой катастрофе приятно, — буркнула она.В дверь тихо постучали.— Войдите, — сказала Ливия, и только когда слово вылетело, вспомнила, что здесь, наверное, говорят не так.Дверь приоткрылась, и в комнату осторожно вошла круглолицая монахиня, та самая, что вчера больше всех пугалась и пыталась позвать лекаря. Сегодня при дневном свете её лицо выглядело ещё мягче: светлая кожа, вздёрнутый нос, карие добрые глаза. На вид ей было лет двадцать пять. В руках она держала глиняную чашку, от которой поднимался пар.— Слава Богу, вы уже одеты, сестра Ливия, — с облегчением сказала она. — Я принесла вам отвар.— Опять? — Ливия подозрительно прищурилась. — А там что? Не мышьяк? Не ослиная печень? Не вытяжка из святого терпения?Монахиня моргнула.— Шалфей, мёд и кора ивы. От жара и слабости.Ливия взяла чашку, понюхала и, к собственному удивлению, одобрительно хмыкнула.— Не совсем безнадёжно.— Простите?— Говорю, пахнет не так страшно, как ожидалось.Она сделала глоток. Горько, терпко, но пить можно. Даже лучше, чем часть биодобавок, которыми однажды травилась по совету соседки снизу.Монахиня смотрела на неё так внимательно, будто ждала, что Ливия вот-вот снова начнёт хохотать, танцевать на кровати или объявит себя императором Священной Римской империи.— Как вас зовут? — спросила Ливия.— Сестра Агнета.— Ага. Вчера уже звучало. Вы та самая, что хотела звать лекаря.Агнета смутилась.— Вы говорили странные вещи.— Я и сейчас могу. Не искушайте.Ливия отпила ещё.— Ну и что теперь? Меня снова поведут нюхать вашу уборную в наказание или есть какой-то официальный распорядок ада?— У нас не ад, сестра, — тихо, но уже чуть увереннее ответила Агнета. — У нас дом Господень.— Тогда у Господа отвратительный вкус на отхожие места.Агнета прикусила губу. По глазам было видно: ей смешно. Но смеяться рядом с Ливией она пока не решалась — слишком свежо было вчерашнее явление настоятельницы.— Матушка-аббатиса велела, если вы сможете стоять на ногах, привести вас к утренней трапезе. А потом — к ней.— Разумеется, — вздохнула Ливия. — Куда же без этого. А как зовут наше местное воплощение кары небесной?— Матушка Беатриче.Имя подошло ей идеально. Сухое, острое, как линейка по пальцам.— Прелестно, — сказала Ливия. — А она всегда смотрит так, будто мысленно уже роет тебе могилу или у неё бывают более светлые периоды?— Матушка очень справедлива, — быстро произнесла Агнета, но уши у неё порозовели.Ливия усмехнулась.— Понятно. Значит, бывает.Она допила отвар, поморщилась и поставила чашку на стол.— Ладно. Ведите на казнь. То есть на трапезу.Утренний монастырь оказался даже красивее, чем накануне, когда её волокли по коридору к уборной, а голова кружилась от смеха и шока.Санта-Кьяра лежал на холме за городскими стенами Болоньи, в стороне от шумных торговых улиц и мастерских, среди огородов, садов и виноградных полос, которые сейчас, в прохладном весеннем свете, казались серебристыми от росы. Ливия увидела это из арочной галереи внутреннего двора и замерла на секунду.Камень в монастыре был тёплого медового оттенка, местами потемневший от времени и сырости. Узкие окна, крытые переходы, резные колонны, колодец во дворе, клумбы с лекарственными травами, лавки вдоль стен, деревянные двери, стёртые тысячами рук, — всё это было настоящим, не музейным. Ничего здесь не делали “под старину”. Здесь и была старина. Живая. Непричёсанная. Пахнущая не только благочестием, но и хлебом, луком, шерстью, пылью, дымом, кисловатой капустой в бочке, прелой листвой и женщинами, которые жили бок о бок, работали, болели, сплетничали и молились в этом камне годами.По двору шли монахини и послушницы. Одни несли корзины с бельём, другие — ведра, третьи торопились с книгами. Все были в тёмных одеждах, но лица, походки, жесты разнились так же сильно, как на любой стройке разнились характеры рабочих. Одна шла прямо, как копьё, другая — вперевалку, третья всё время оглядывалась, четвёртая шептала что-то соседке. И все косились на Ливию.Она это заметила сразу.Причём не с обычным человеческим интересом. А с тем осторожным, жадным, внутренне возбуждённым любопытством, с каким смотрят на человека, который или чуть не умер, или сошёл с ума, или, что особенно приятно, сделал и то и другое одновременно.— Я у вас тут знаменитость, — пробормотала Ливия.— Вчера все очень испугались за вас, — тихо сказала Агнета.— А сегодня уже хотят подробностей. Это нормально. Женские коллективы не меняются веками.Агнета не поняла, но на всякий случай сделала вид, что ничего не слышала.Трапезная была длинной, прохладной и неожиданно светлой. Высокий потолок с открытыми балками, длинные деревянные столы, лавки, в дальнем конце — кафедра для чтения во время еды. Из кухни тянуло овсяной похлёбкой, печёным хлебом, козьим сыром и чем-то лукообразным. Пахло так, что Ливия мгновенно поняла: несмотря на весь драматизм ситуации, умирать с голоду здесь не дадут.За столами уже сидели монахини. Разговоров почти не было — только шёпот, шорох рукавов, скрип дерева. Но стоило Ливии войти вслед за Агнетой, как тишина стала чуть плотнее, чуть осмысленнее. Голов не поворачивали явно, о нет. Здесь умели смотреть украдкой. Зато отлично.— Вот ведь, — прошептала Ливия, — у нас на стройке так же на меня смотрели, когда я однажды выкинула из окна бухгалтерский стул. Только здесь у всех платки.— Сестра? — нервно спросила Агнета.— Ничего. Это я так, о светлом прошлом.Им отвели место ближе к середине стола. На деревянной миске перед Ливией лежал кусок грубого хлеба, стояла кружка с водой и миска густой сероватой каши, над которой поднимался пар.Ливия села, взяла ложку, внимательно посмотрела на еду и сказала так тихо, чтобы слышала только Агнета:— Если это овёс, то лошади мои искренние соболезнования.Агнета фыркнула. Настояще, коротко. Потом испуганно закрыла рот ладонью.Ливия повернулась к ней и с уважением кивнула.— Вот. Я знала, что внутри вас живёт нормальный человек.С противоположного конца стола кто-то кашлянул слишком выразительно. Ливия подняла глаза.Матушка Беатриче уже сидела на своём месте.Сегодня при дневном свете она выглядела ещё внушительнее. Не высокая, но такая прямая, собранная и сухая, что казалась выше всех вокруг. Её лицо было узким, благородным, с тонким ртом и серыми глазами, в которых не находилось ни капли мягкости. Эта женщина явно не родилась в монастыре. В ней читались хорошие кости, воспитание, привычка приказывать и, возможно, какое-то старое, выжженное разочарование, которое со временем превратилось в дисциплину.Ливия поймала её взгляд и мысленно сказала себе: «О, да. Мы с тобой ещё попортим друг другу кровь».Чтение за столом началось сразу, как только все сели. Одна из старших сестёр монотонно читала житие святой, остальные ели молча.Ливия попробовала кашу.Каша оказалась… терпимой. Даже более чем. Сытная. С чуть заметной сладостью мёда. Сварена, правда, так, будто повариха считала удовольствие подозрительным грехом, но в целом жить можно.Она отломила хлеб, попробовала сыр, снова огляделась.Напротив сидела худенькая послушница с узким подбородком и злым взглядом. Справа — пожилая монахиня с носом картошкой и руками, красными от постоянной работы. Слева — совсем молодая девушка, которая смотрела на Ливию то со страхом, то с восторгом.Ливия мысленно вздохнула. Любой коллектив распознаётся за три минуты. Здесь тоже были свои тихони, свои ябеды, свои трудяги, свои милашки, свои стервы и, вероятно, одна-две святые на всю компанию для статистики.Молчание за столом держалось минут пять. Потом молодая девушка слева всё-таки не выдержала и, не поднимая глаз, шепнула:— Это правда, что вы вчера смеялись в уборной?Ливия медленно повернула голову.— Дитя, — так же шёпотом ответила она, — если ты хоть раз в жизни увидишь такую уборную после нормальной жизни, ты не только смеяться будешь. Ты начнёшь переоценивать все свои грехи.Девушка побледнела и зажала рот.Напротив злоглазая послушница презрительно дёрнула губой.— Матушка говорит, болезнь делает язык распущенным.— А я скажу, что плохая вентиляция делает распущенным характер, — тихо отрезала Ливия.Агнета закашлялась в кружку.Ложка матушки Беатриче звякнула о край миски. Негромко. Но в тишине трапезной это прозвучало как удар колокола.Больше никто до конца еды не шептался.После трапезы Ливию повели не сразу к аббатисе, а на краткий обход — как объяснила Агнета, «чтобы сестра Ливия вспомнила своё место и не путалась».Фраза была милой. Цель — прозрачной.Ей показывали монастырь так, как показывают ребёнку дом, где он живёт давно, но, кажется, после лихорадки забыл даже, где у него нос. Ливия внимательно слушала и ещё внимательнее смотрела.Церковь — строгая, прохладная, с гладким каменным полом и запахом ладана. Скрипторий — светлая комната с высокими окнами, где несколько сестёр переписывали книги так сосредоточенно, будто спасали мир по букве за раз. Лекарственный сад — маленький, но ухоженный, с шалфеем, мятой, розмарином, рутой, фенхелем, лилиями, чемерицей и ещё целой кучей зелёного богатства, которое Ливия знала больше по видео, статьям и кухонным экспериментам, чем по реальному опыту. Прачечная — жаркая, с паром, котлами и женщинами, которые стирали бельё так яростно, будто мстили ему за все мужские грехи сразу. Кухня — вот где сердце Ливии ёкнуло особенно.Большая. Закопчённая. Шумная. Живая.На столах — горы лука, моркови, зелени. В углу — мешки с зерном. Под потолком — связки чеснока, трав и сушёных яблок. В печи полыхал огонь. В огромном котле что-то булькало. Толстая румяная сестра месила тесто с таким видом, будто это тесто лично её оскорбило.Ливия вдохнула запах хлеба, чеснока, горячего масла, дыма, тёплого молока, сыра и сладко поняла: если она не сойдёт здесь с ума окончательно, то только потому, что в монастыре есть кухня.— О, — сказала она почти нежно. — Ну хоть что-то божественное.Толстая сестра подняла голову.— Что? — спросила она густым басом.— Я говорю, пахнет хорошо.Та подозрительно прищурилась.— После лихорадки у людей вкус меняется.— Надеюсь, не настолько, чтобы мне начали нравиться ваши уборные.Сестра застыла с куском теста в руках. Потом расхохоталась так, что дрогнули связки чеснока.— Эта не померла, — объявила она кому-то у печи. — Эта ещё всех нас переживёт.— Сестра Костанца! — в ужасе воскликнула Агнета.— А что? Я правду сказала.Ливия посмотрела на Костанцу и мгновенно отметила: вот с этой можно будет дружить. Или хотя бы договариваться. Большая, шумная, с сильными руками, с живым лицом и смехом, который явно не нравился матушке Беатриче.— Если у вас здесь все такие, — сказала Ливия, — то, может, я и не сразу сбегу.— Куда это вы собрались сбегать? — прозвучал за спиной сухой голос.Как по команде, кухня затихла.Матушка Беатриче стояла в дверях.Ливия медленно обернулась. Если бы взглядом можно было солить мясо, в этой кухне уже висели бы готовые окорока.— Доброе утро, матушка, — сказала она.— Для вас, возможно, и доброе. Для моего терпения — вопрос открытый.Сестра Костанца склонила голову и поспешно вернулась к тесту. Агнета вытянулась. Поварихи замолчали. Ливия одна осталась стоять спокойно.Матушка Беатриче посмотрела на неё с головы до ног.— Вы уже достаточно окрепли, чтобы ходить, шутить и смущать сестёр. Стало быть, достаточно окрепли и для разговора.— Разговор — это хорошо, — кивнула Ливия. — В отличие от принудительного пострига и неароматных помещений.— За мной.Келья аббатисы оказалась почти аскетичной, но в этой аскезе чувствовалась власть. Стол из тёмного дерева. Несколько книг. Крест. Узкое окно. Лавка. Сундук. На стене — ничего лишнего. Ни красивых безделушек, ни женских мелочей, ни даже попытки смягчить суровость этого пространства. Здесь жила женщина, которой комфорт был подозрителен, а слабость — непростительна.Матушка Беатриче села за стол и указала Ливии на лавку.— Сядьте.Ливия села. Не слишком покорно, но и не вызывающе. Просто удобно.Аббатиса сцепила пальцы.— Скажите мне правду. Что с вами произошло?Ливия посмотрела на неё в упор.Правду? Какую именно? Что её звали Ливия Беллини, что вчера вечером она шла через столовую на стройке, поскользнулась на банановой кожуре и умерла, а потом проснулась в теле местной послушницы? Что в голове у неё двадцать лет командования мужиками, знания о канализации, санитарии, строительстве, бытовой логистике и очень скверный язык? Что она смотрит на всё вокруг с изумлением человека, которого судьба зачем-то запихнула в чужой век?Нет, матушка. Этого вы не услышите.— У меня была лихорадка, — спокойно сказала Ливия. — Голова до сих пор тяжёлая. Мир кажется... странным. Некоторые вещи вспоминаются ясно, некоторые — как сквозь туман. Но сумасшедшей я не стала, если вас это волнует.— Меня волнует не это. Меня волнует, почему вчера вы говорили, будто оказались в чужом теле.— А вы никогда после высокой температуры не несли чепуху?— Я не имею привычки нести чепуху в любом состоянии.— В этом я и не сомневалась.В глазах Беатриче мелькнуло что-то холодное, тонкое, почти похожее на уважение к хорошему удару.— Вы стали дерзки.— Или честны.— Для женщины вашего положения честность без смирения опасна.Ливия чуть склонила голову.— А какое у меня положение, матушка? Давайте уж вслух.Молчание повисло на миг.Аббатиса отвела взгляд первой — к окну.— Вы дочь покойного синьора Ринальдо ди Верделли, — сказала она ровно. — Его младшая дочь от второго брака. После его смерти ваши братья решили, что для дома и вашего будущего будет лучше, если вы посвятите себя Богу. Ваше содержание и приданое переданы монастырю до решения о постриге. До достижения вами совершеннолетия осталось десять месяцев.Вот оно.Ливия сидела неподвижно, а внутри у неё медленно разгоралась знакомая рабочая ярость. Та самая, от которой когда-то дрожали подрядчики.Лишняя дочь.Удобная жертва.Заперли в монастырь вместе с деньгами и совестью.— Как удобно, — сказала она тихо.— Что именно?— Всё. Отец умер. Братья решили. Девицу спрятали. Деньги при деле. Господь, конечно, в восторге.— Следите за языком.— А вы следите за тем, чтобы мне не врали.Серые глаза Беатриче стали ещё холоднее.— Я вам не врала.— Возможно. Но и всей правды не сказали.Ноздря аббатисы чуть дрогнула.Ливия внутренне отметила: отлично. У этой статуи всё-таки есть кровь.— Вы молоды, — сказала Беатриче. — Вы не понимаете мира.— Напротив. Мне кажется, я как раз начинаю понимать его слишком хорошо.— Ваше дело — молиться, учиться послушанию и благодарить за кров и пищу.— За кашу — может быть. За кров — подумаю. За послушание — точно нет.Тишина в келье стала почти звонкой.Матушка Беатриче поднялась.Ливия тоже невольно выпрямилась. Они оказались почти одного роста — по крайней мере сидя Ливии так казалось, — и этот факт её почему-то порадовал.— Послушайте меня внимательно, дитя, — произнесла аббатиса. Голос её был тихим, но оттого ещё опаснее. — Пока вы под этой крышей, вы будете соблюдать устав. Вы будете вставать по колоколу, молиться по часам, работать там, где велят, есть то, что дают, и держать язык в узде. Ваше происхождение защищает вас меньше, чем вы думаете. А ваша болезнь не будет оправданием вечно.Ливия медленно поднялась с лавки.— А вы послушайте меня, матушка, — ответила она не громко, но так же твёрдо. — Я не собираюсь устраивать бунт сегодня. Я не собираюсь бросаться на стены или поджигать ризницу. Но если вы рассчитываете, что я вот так просто смиренно лягу лицом в пол и скажу спасибо за то, что меня живой похоронили в монастыре, то у нас с вами разные представления о чудесах.Они стояли друг против друга.Сухая, железная Беатриче.Юная, светлоглазая, с длинной косой и совершенно неюным, тяжёлым взглядом Ливия.— Ступайте на кухню, — сказала наконец аббатиса. — Сестре Костанце нужны руки. До вечерней молитвы будете работать там.Ливия моргнула.— На кухню?— Вы разочарованы?— Напротив. Я начинаю думать, что вы не совсем мой враг.— Не обольщайтесь.— Никогда.Кухня приняла её лучше, чем келья аббатисы.Костанца смерила Ливию взглядом, сунула ей нож и корзину лука и сказала:— Если умеешь резать — режь. Если не умеешь — молись, чтобы я не заметила.— Это лучший приём на работу в моей жизни, — ответила Ливия.Она села за стол, подтянула к себе корзину и взялась за дело.Лук был мелкий, злой и пахучий. Нож — тяжёлый, не слишком острый, но честный. Руки — хоть и чужие, нежные, но слушались отлично. Через несколько минут Ливия уже резала быстро, ровно, почти машинально, а вокруг кухни шёл свой ритм: стучали деревянные лопатки, шипел жир, хлопали дверцы печи, кто-то нёс воду, кто-то месил тесто, кто-то ругался шёпотом, потому что вслух здесь ругаться, видимо, позволялось только Ливии и, с натяжкой, Костанце.— Откуда умеешь? — спросила та, глянув на горку нарезанного лука.Ливия пожала плечом.— Жизнь тяжёлая, желудок надёжный.Костанца хмыкнула.— После лихорадки ты стала другая.— Все после лихорадки становятся либо умнее, либо тише. Мне не повезло, я стала только злее.Костанца расхохоталась.Постепенно кухня начала дышать вокруг Ливии так, будто она просидела здесь не первый час, а всю жизнь. Ей давали чистить коренья, перебирать бобы, таскать миски, следить за тестом, растапливать вторую печь. Она смотрела, как устроено пространство, где лежат продукты, как носят воду, как хранят муку, где сохнет зелень, как дым идёт под потолок, как жир оседает на стенах, и внутри у неё уже щёлкал, просыпался, шевелился привычный управленческий червяк.Здесь всё можно сделать лучше.Намного лучше.Даже без чудес.Даже с тем, что есть.Когда после полудня одна из младших послушниц, подскользнувшись на разлитой воде, чуть не опрокинула котёл с похлёбкой, Ливия инстинктивно вскочила так резко, что лавка скрипнула.— Стоять! — гаркнула она.Голос прозвучал так, что послушница застыла, как прибитая. Даже Костанца замерла с ложкой в руке.Ливия обвела взглядом пол, котёл, ведро, узкий проход между столами и закрыла глаза на секунду.— Нет, — сказала она сквозь зубы. — Так жить нельзя.— Что? — осторожно спросила Костанца.Ливия медленно повернулась к ней.На её юном кукольном лице расплывалась очень знакомая, очень нехорошая улыбка.— Ничего, сестра, — сладко ответила она. — Просто я только что поняла, что ваш монастырь нуждается во мне гораздо больше, чем я в нём.Костанца моргнула.Где-то за дверью ударил колокол.А на другом конце кухни сестра Агнета, услышав этот тон, побледнела так, будто заранее увидела, как именно в Санта-Кьяра начинается обещанный шухер.