Лишняя дочь или шухер в монастыре.

Глава 4.

Глава 4

К полудню монастырь уже знал две вещи.Во-первых, королевский уполномоченный синьор Адриано делла Ровере не похож ни на рыхлого писца, ни на старого клирика с насморком и пером за ухом. Он оказался молод, высок, холоден, вооружён и, что было особенно неприятно, красив так, что даже самые благочестивые глаза начинали моргать чуть чаще обычного.Во-вторых, сестра Ливия каким-то непостижимым образом сидела рядом с матушкой Беатриче над хозяйственными книгами и не только не была выгнана, но, кажется, уже успела сунуть нос туда, куда большинству послушниц и смотреть не полагалось.Этого монастырю хватило, чтобы за один час расцвести слухами, как июньская крапива.Ливия знала это без всяких докладов. Достаточно было выйти из рабочей кельи в галерею, пройти по двору к складам и поймать на себе десяток взглядов.Одни монахини поспешно опускали глаза.Другие — наоборот, смотрели жадно, как на представление.Третьи делали вид, будто случайно оказались в том же коридоре, хотя шли явно не туда.«Женский коллектив», — подумала Ливия почти с нежностью. «Прекрасен в своей неизменности».Солнце уже поднялось выше монастырских стен. Камень нагрелся и пах сухой пылью, известью и старым теплом. Из кухни тянуло хлебом, чесноком и кислым винным уксусом. Из прачечной — паром и мылом. Из сада — шалфеем, мятой и влажной землёй. Под арками сновали послушницы с корзинами, сёстры с ключами, одна старуха с таким видом несла связку лука, будто уносила голову врага.Ливия шла рядом с матушкой Беатриче, держа под мышкой свиток описи, и ощущала кожей, как по монастырю проходит эта новая, непривычная линия: аббатиса и послушница идут вместе, не для наказания, не для исповеди, не к умирающей, а по делу. Это замечали все.— Перестаньте улыбаться, — сухо сказала Беатриче, не поворачивая головы.Ливия моргнула.— Я улыбаюсь?— Да.— Это не улыбка, матушка. Это удовлетворение человека, который чувствует приближение полезной катастрофы.— В вашем исполнении я не вижу разницы.Ливия хмыкнула.Беатриче сегодня была собраннее, чем утром в саду. Видимо, сделка и работа немного вернули ей опору. Но Ливия всё равно видела признаки напряжения: слишком ровно выпрямленная спина, слишком спокойные руки, которые иногда на долю секунды сильнее сжимали ключи, слишком сухой рот.Чужая тревога её не раздражала. Напротив, будила в ней привычное рабочее упрямство. Когда начальник хороший, но у него выбивают почву из-под ног, нормальный человек или убегает, или помогает. Ливия никогда не убегала.Перед дверью в хозяйственные склады их уже ждали.Сестра Фьора стояла чуть в стороне, держа связку маленьких ключей. Невысокая, очень аккуратная, с гладким бледным лицом, светлыми ресницами и тонкими пальцами. На первый взгляд — воплощение скромности. Такую легко не заметить. Такую легко недооценить. И такие, по опыту Ливии, опаснее всего.Рядом с ней стоял Адриано делла Ровере.Без плаща, в тёмном камзоле и дорожных сапогах, он на фоне низкой двери амбара смотрелся так, будто мог бы при желании не проверять склады, а брать их штурмом. Свет падал ему на висок и скулу, подчёркивая резкость лица. Серые глаза были холодны и внимательны до неприличия.У Ливии вдруг возникло очень ясное, очень земное желание сказать самой себе: «Не смотри так долго».Разумеется, она посмотрела.И сразу поняла, что он это заметил.Вот ведь чёрт.— Матушка, — поклонился он Беатриче.— Синьор.Адриано бросил короткий взгляд на Ливию и на свиток в её руках.— Вижу, вы и впрямь решили привлечь сестру Ливию к делу.— Я уже привлекла, — спокойно ответила Беатриче.— Опасное решение.Ливия вскинула бровь.— А вы, синьор, не думали, что опасность иногда полезнее скуки?— Думал. Но, как правило, не в монастырях.— Значит, вы посещали неправильные монастыри.Фьора едва заметно подняла глаза. Взгляд у неё был короткий, скользкий. Как будто она не слушала, а отмечала.Ливия это заметила и мысленно поставила зарубку.— Приступим, — сказал Адриано.Голос его был ровным, не повышенным. И всё же в нём было нечто такое, отчего люди, привыкшие к суете, начинали шевелиться чуть быстрее.Сестра Фьора вставила ключ в массивный замок первой кладовой. Металл царапнул, дверь открылась с тяжёлым деревянным вздохом.Изнутри пахнуло сухим зерном, мешковиной, маслом, пылью и мышами.Ливия вдохнула и сразу почувствовала, как в голове включается привычный рабочий режим.Помещение было длинным, полутёмным, с узкими окнами под потолком. Вдоль стен — мешки с зерном и мукой, бочки, корзины, полки с глиняными кувшинами. В дальнем углу — связки свечей и воска. На полу — потёртые каменные плиты, в щелях которых жила пыль веков. Тяжёлый запах хранилища сидел в носу, на языке, на коже.— Записи по зерну, — сказала Беатриче.Ливия развернула свиток.Адриано уже шёл вдоль полок, не касаясь ничего зря. Не суетясь. Не делая театра из своего внимания. Он просто смотрел — и этого было достаточно, чтобы каждая бочка будто сама начинала чувствовать себя виноватой.«Да, — подумала Ливия. — Ты именно такой. Не пугаешь. Но всё вокруг тебя хочет не врать».— Здесь указано двадцать семь больших мешков пшеницы и девять ячменя, — сказала она вслух.Фьора быстро отозвалась:— Всё верно.Ливия присела у ближайшего ряда, положила ладонь на мешковину, потом постучала костяшками по тюку.— Это сколько? — спросил Адриано, остановившись рядом.Она подняла голову.От него пахло дорогой, прохладной тканью и мужским телом — не духами, не мускусом, а тем чистым, сухим запахом кожи, металла и свежего воздуха, который неожиданно оказался опаснее любых благовоний.Ливия тут же разозлилась на себя за то, что вообще это отметила.— Это? — она постучала ещё раз. — Полный мешок. А вот этот — уже не полный. Слежался не так.Фьора приподняла подбородок.— Сестра Ливия, вы что же, умеете определять вес мешка на слух?— Нет, — мило ответила Ливия. — Просто не первый день живу на свете.Адриано чуть повернул голову. Уголок его рта дёрнулся — не улыбка, нет, но почти.— Продолжайте, — сказал он.Ливия встала.Они шли вдоль рядов, сверяя записи. Беатриче читала цифры. Фьора открывала секции, подавала ключи, называла последние поставки. Адриано задавал редкие, очень точные вопросы. Ливия смотрела не только на склад — на лица тоже.Фьора была слишком аккуратна.Не в том смысле, что чисто одета. Нет. Она была аккуратна каждым движением. Слишком быстро отвечала там, где обычный человек вспоминал бы. Слишком охотно поправляла мелочи. И ни разу не ошиблась в тоне, кроме двух моментов — когда Ливия тронула мешок и когда Адриано велел открыть отдел с воском лично ей.Вот там у сестры Фьоры на секунду напрягся подбородок.Именно секунду.Но Ливия увидела.— Свечи сюда записаны как последние? — спросил Адриано.— Да, синьор.— Откройте.Фьора вставила ключ. Рука у неё была твёрдая. Только мизинец чуть дрогнул.За дверцей лежали связки свечей, плиты воска, несколько кувшинов масла.Адриано не спешил подходить ближе. Он обернулся к Ливии.— Вы ведь уже нашли странности по воску?— Нашла, — сказала она.— Покажите глазами. Не книгой.Ливия молча прошла вперёд. Сердце отчего-то стукнуло быстрее. То ли от самого задания, то ли от того, как он это сказал — будто бросил перчатку, но без насмешки.Она присела у связок свечей.— Эти старые, — сказала, указывая на нижний ряд. — Их лили раньше, по цвету видно. Эти новые. А вот здесь промежуток. Место под ещё одну партию.Беатриче сразу шагнула ближе.— Вы уверены?— Не в молитвенном смысле, но да.— Почему? — спросил Адриано.— Потому что полка продавлена неравномерно. Здесь что-то долго лежало, потом убрали. И не вчера. И ещё — пыль.Она провела пальцем по краю доски. Там, где были свечи, пыль легла ровнее. На пустом отрезке — тоньше.Адриано опустился на корточки рядом с ней.Слишком близко.У Ливии в носу снова мелькнул тот же сухой, чистый запах дороги и мужского тепла. Его рукав почти коснулся её локтя. Она очень отчётливо ощутила, насколько он большой. И насколько спокойно двигается. Без лишнего размаха, без мужской привычки занимать пространство шумом. Он просто занимал его по праву.«Опасный человек», — подумала она снова. И не только потому, что умный.Адриано провёл пальцами по полке.— Вы наблюдательны, сестра Ливия.— Иногда это лечит от иллюзий.— А иногда создаёт новые.Ливия посмотрела на него сбоку. Серые глаза были совсем близко. Свет в узком помещении делал их ещё холоднее.— Это вы мне угрожаете или флиртуете? — тихо спросила она.Беатриче едва слышно втянула воздух.Фьора опустила голову.А Адриано, к чести своей, не дрогнул даже ресницей.— Я, сестра, всего лишь проверяю склад.— Тогда проверяйте лучше полку. На мне тут ничего не пропало.Беатриче резко сказала:— Довольно.Ливия поднялась первой. Лицо её оставалось спокойным. Только кончики ушей неожиданно стали горячими, и это её злило.Вот уж нет. Не хватало ещё краснеть в четырнадцатом веке из-за какого-то королевского хищника.Проверка шла дальше.Зерно. Масло. Ткани. Соль. Сушёные яблоки и груши. Травы. Бочки с уксусом. Запасы мёда. Лавки, сундуки, описи, списки.Всё это заняло почти два часа. К концу первого часа солнце уже так прогрело крышу, что внутри кладовых запахи стали гуще, тяжелее. Масло отдавало ореховой теплотой. Воск пах мёдом и чуть пылью. Зерно — сухо, терпко, успокаивающе. От тканей тянуло шерстью, льном, старой известью.Ливия чувствовала усталость не так, как в прежней жизни, но чувствовала. Юное тело было выносливее, зато жара и духота действовали на него сильнее. Из-под покрывала выбилась прядь волос и прилипла к виску. Пальцы были в пыли. На запястье осталась серая полоска от мешковины.И всё это почему-то не портило настроение.Работа всегда действовала на неё, как хороший пинок под зад судьбе.Во второй кладовой они нашли ткани.Тут Ливия насторожилась ещё сильнее.Сестра Фьора открывала сундуки один за другим. Скатерти, холсты, простое полотно, шерсть для зимних покрывал, ткань на рубахи, немного более дорогого сукна для облачений и ремонтных нужд. Всё лежало аккуратно. Слишком аккуратно.— Запись за ноябрь, — сказала Беатриче, сверяясь со свитком. — Четыре отреза белёного льна от синьоры д’Ардженто.Фьора достала два.Потом ещё один.Потом замерла.Ливия даже не взглянула на аббатису. Она смотрела только на руки Фьоры.Тонкие пальцы. Побледневшие костяшки.— Здесь три, — сказал Адриано.— Один, возможно, перенесли в швейную, — быстро ответила Фьора.— Возможно? — повторил он так спокойно, что это прозвучало страшнее крика.Фьора сглотнула.— Я проверю.— Проверите потом, — сказала Беатриче. — Сейчас мы отмечаем расхождение.Вот тут Ливия увидела, как у матушки Беатриче леденеет лицо. Не гнев. Что-то хуже. Подтверждение.Адриано ничего не сказал, только кивнул Ливии.— Пишите.Она развернула дощечку и быстро нацарапала заметку.«Лён — недостача одного отреза. Фьора отвечает слишком быстро».Последнее, конечно, не записала. Но мысленно пометила.В третьей кладовой, где держали травы и масла для лазарета, стало понятно ещё одно: кто бы ни запускал руку в хозяйство, он делал это не нагло, а умно. Не так, чтобы пустели сундуки. А так, чтобы уменьшение можно было прикрыть болезнями, подарками, нуждами бедных приходов, якобы испорченными запасами.Это раздражало Ливию почти лично.Она ненавидела такой тип воровства.Не «я украл и убежал», а «я тихо подъедал общее и прикрывался святым делом».Когда проверка закончилась, Беатриче велела Фьоре вернуться к своим обязанностям. Та поклонилась, не поднимая глаз, и ушла так аккуратно, будто шла по тонкому льду.Ливия смотрела ей вслед.— Она боится, — сказала тихо.— Да, — ответила Беатриче.— Но не сломается сразу.— Это я уже поняла.Адриано стоял у двери, скрестив руки на груди.— Вам обеим стоило бы говорить тише, если не хотите, чтобы весь монастырь знал, кого вы подозреваете.Ливия повернулась к нему.— А вы часто даёте непрошеные советы женщинам?— Только тем, которые собираются проиграть из-за излишней громкости.— О, — она прищурилась. — Значит, вы уже успели решить, что мы можем проиграть?— Я всегда предполагаю худшее. Это экономит время.— Какой мрачный подход к жизни.— Зато редко разочаровываюсь.— И часто радуетесь?— Это тоже экономит время.Ливия фыркнула.— Вы, синьор делла Ровере, похожи на человека, который в детстве вместо сказок ел уксус.Беатриче прикрыла глаза на миг.Адриано же посмотрел на Ливию так, будто примерял новую мысль.— А вы, сестра Ливия, похожи на человека, который в любом возрасте разговаривает так, словно уже один раз пережил конец света.У неё на долю мгновения сжалось внутри.Опасно близко.Но лицо не изменилось.— Всего лишь плохое воспитание, — ответила она легко.— Тогда ваше воспитание стоило бы изучить отдельно.— Боюсь, оно не уместится в ваши книги.Беатриче вмешалась прежде, чем спор снова начал искрить.— Достаточно. Нам нужно вернуться к бумагам.— Нам, — уточнил Адриано, — нужно ещё осмотреть швейную и лазарет.— После полуденной трапезы.— Хорошо.Он поклонился аббатисе. Потом посмотрел на Ливию.И это был не просто взгляд. Это было, чёрт бы его побрал, уже узнавание.Не симпатия. Не доверие. Но нечто вроде: «Я вижу, что ты не вписываешься. Вопрос — почему».Ливия ответила ему тем же.«Смотри, синьор. Только не перепутай меня с добычей».После складов её отправили помочь в швейную.Ливия решила, что это наказание.Через четверть часа поняла, что нет. Это пытка.Швейная оказалась длинной светлой комнатой с двумя узкими окнами, корзинами с лоскутами, пяльцами, мотками ниток, сложенными отрезами льна и сёстрами, которые умели молчать с таким осуждением, будто каждая из них лично подписала договор с терпением и теперь смотрела на грешный мир сверху вниз.Пахло здесь тканью, пылью, сухой лавандой, которую клали в сундуки, и чуть-чуть — женскими руками.Ливии вручили корзину с ветхими рубахами и велели распарывать старые швы, чтобы пустить ткань на детские повязки для лазарета.Она села у окна, взяла маленький ножичек и только успела мысленно выругаться, как напротив устроилась сестра Джулия.— Ты наказана? — тихо спросила та, не поднимая головы.— С чего ты взяла?— У тебя лицо такое, как у кота, которого посадили в корзину с розами.Ливия посмотрела на неё с уважением.— Хорошее сравнение.— Я умею, — невозмутимо сказала Джулия.Работа была кропотливая. Ливия терпеть не могла мелкую ручную возню. Её сильнее всего раздражало, что этот юный красивый организм, которым она теперь пользовалась, явно умел шить лучше прежней неё. Пальцы сами чувствовали ткань, нитку, край, поворот. Это было почти оскорбительно.За окном свет мягко ложился на пыль. Во дворе звенело ведро у колодца. Далеко слышались мужские голоса — видимо, у гостевого дома. Это сразу напомнило Ливии о том, что делла Ровере всё ещё здесь. Под боком. И, вероятно, тоже не обедает спокойно.— Ты на него смотрела, — вдруг сказала Джулия.Ливия подняла глаза.— На кого?— На проверяющего.— И что?— Ничего. Просто смотрела.Ливия разрезала нитку с таким достоинством, будто перерезала сплетне горло.— А весь монастырь, разумеется, не смотрел.— Весь смотрел. Но ты — иначе.— Иначе как?Джулия наконец подняла на неё свои тёмные глаза.— Не как девочка на красивого мужчину. Как человек на новую опасность.Ливия помолчала.Потом кивнула.— Умная ты, Джулия.— Я знаю.В другой части комнаты две старшие сестры тихо спорили о ширине новых повязок. Ещё одна послушница, румяная и курносая, украдкой косилась на Ливию, явно желая подслушать. Воздух стоял тёплый, ленивый. За окнами тянулся послеобеденный монастырский ритм.И всё же под этой ленью жила тревога. Её не смывали ни иглы, ни молитвы, ни запах лаванды.Ливия распарывала рубаху и думала о Фьоре, о льне, о свечах, о полке с пустым местом и о серых глазах, которые видели слишком много.Когда дверь швейной открылась и на пороге появилась сама матушка Беатриче, все головы поднялись разом.— Сестра Ливия, ко мне.Вот и всё.Даже швейная облегчённо выдохнула.В рабочей келье уже ждал Адриано.Он стоял у стола, рассматривая одну из книг, и в закатном свете, падавшем из окна, выглядел так, будто сошёл с какой-то особенно недоброй фрески о суде, воздаянии и красивых мучениях.Ливия замерла на пороге на долю секунды.Не от страха. От раздражённого признания.Да, хорош.Очень.И очень не вовремя.— Садитесь, — сказала Беатриче.На столе уже лежали новые записи — из швейной, из лазарета, список выданных тканей, несколько свернутых в трубку писем.— Мы нашли ещё одно несоответствие, — сказала аббатиса. — Запись о выдаче льна для нужд бедного приюта при церкви святого Луки.— И? — спросила Ливия, садясь.— Приют существовал прошлой зимой. Но не получал от нас ничего.Это сказал Адриано.Он говорил спокойно, но Ливия ощутила, как в комнате становится теснее.— Проверили? — спросила она.— Мой человек ездил утром, — ответил он. — Настоятель приюта подтвердил, что пожертвование было обещано, но так и не дошло.Ливия медленно выдохнула.— Значит, наша сестра Фьора не просто округляла расходы. Она прикрывала отсутствующее тем, что сложно проверить сразу.— Да, — сказала Беатриче. — И делала это так, чтобы вина падала не на неё, а на мою подпись.На этих словах её голос не дрогнул. Но пальцы, лежавшие на столе, сжались сильнее.Адриано положил перед Ливией письмо.— Читайте.Она развернула лист.Почерк был красивый, церковный, безукоризненный. Благодарность монастырю Санта-Кьяра за обещанную помощь приюту и робкое напоминание, что ткань так и не поступила.— А запись о выдаче есть, — сказала Ливия.— Есть, — подтвердил Адриано.— И подпись?— Ведомость отмечена рукой сестры Фьоры и скреплена печатью монастыря. Без прямой подписи аббатисы.Ливия подняла глаза.— Тогда она рассчитывала, что при общем осмотре виноватой сочтут матушку за слабый надзор, а не её лично.— Именно, — сказал он.Ливия откинулась на спинку лавки.В комнате пахло чернилами, кожей переплётов, воском и вечерним солнцем, которое грело камень снаружи так, что воздух внутри становился мягче.— Что делать будете? — спросила она у Беатриче.— Доказать сначала. Потом — решать.— Мудро.— А вы ожидали, что я сразу прикажу связать её и тащить к епископу?— Скажем так, мне нравится, что вы не истеричка.Адриано, стоявший у окна, тихо выдохнул — не то смешок, не то вздох.Ливия повернула голову к нему.— А вы что предложите, синьор? Кроме красивого молчания?Он посмотрел на неё сверху вниз.— Я предложу подождать, пока она сама ошибётся.— То есть поставить ловушку?— Если вам приятнее это слово.— Мне всегда приятнее точные слова.Он подошёл ближе к столу, опёрся ладонью о край и склонился над книгой. Свет скользнул по его руке, по линии шеи, по тёмным волосам. Ливия с раздражением ощутила, что ей слишком хорошо видно все эти детали.— Люди вроде сестры Фьоры, — сказал он, — редко умеют остановиться сами. Если она выводила ткань, воск и масло, значит, есть ещё нитки. И если поймёт, что мы пока не знаем наверняка, попытается прикрыть следы.— Или вынести остатки, — сказала Ливия.— Или подменить записи, — добавила Беатриче.— Тогда надо оставить ей шанс, — сказала Ливия. — Пусть думает, что мы копаем глубже в другом месте.Адриано посмотрел на неё долгим взглядом.— Вы говорите так, будто занимались этим не раз.— Я говорю так, будто знаю людей, которые думают, что самые умные в комнате.— А вы, конечно, никогда так не думаете?Ливия скрестила руки на груди.— Я обычно просто оказываюсь права.Он чуть склонил голову.— Самоуверенно.— Практично.Беатриче села. Устало. Но уже без той утренней острой тревоги. Работа и план всегда возвращают власть.— Хорошо, — сказала она. — Тогда так. До вечерни книги остаются здесь. Фьору я не трогаю. Завтра с утра вы, синьор делла Ровере, официально продолжите проверку по лазарету и милостыне бедным приходам. А мы посмотрим, что будет делать она.— И кто-то должен наблюдать, — добавил Адриано.— Я, — сразу сказала Ливия.Оба посмотрели на неё.— Нет, — одновременно ответили они.Ливия возмущённо выпрямилась.— Это ещё почему?— Потому что, — сказал Адриано, — вас видно за три двора. Вы не умеете быть незаметной.— Это не недостаток. Это масштаб личности.— Это катастрофа для слежки.— И кто же тогда? Вы?— Мой человек.— А ваш человек знает, где у монахинь ключи от кладовых, кто с кем дружит и в какую дверь ходят послушницы за свечами? — отрезала она. — Нет. А я знаю или узнаю быстрее.Беатриче прищурилась.— И что вы предлагаете?— Не слежку в кустах. Наблюдение внутри. Джулия видит всё. Костанца слышит всё на кухне. Агнета бегает с бельём и отварами по всему монастырю. Если правильно задать им глаза и уши, мы будем знать, куда Фьора сунется.Адриано молчал. Потом медленно сказал:— Это может сработать.Ливия победно подняла подбородок.— Разумеется.— Но при одном условии.— Каком?— Вы не говорите вашим... союзницам ничего лишнего. Ни про записи, ни про приют, ни про подозрения. Только смотрят, только слушают.— Я не идиотка.— Я не сказал этого.— Но подумали.— Я много думаю.— Это начинает раздражать.Беатриче прикрыла глаза ладонью на секунду.— Господи, дай мне терпения.Ливия повернулась к ней.— Зря просите. С терпением в этой комнате напряжённо.Вечерний монастырь был другим.После дневной жары камень начал отдавать накопленное тепло. Из кухни тянуло ужином — чечевицей, хлебом, луком, дымом. По галереям уже ползли длинные тени. В саду влажная земля пахла сильнее, а мята и розмарин — резче. Колокол к вечерне ещё не бил, но воздух уже был наполнен ожиданием молитвы.Ливия вышла из рабочей кельи не одна — рядом с ней шла Джулия, которой она, как бы между делом, поручила присмотреть за коридором к кладовым и за швейной. Не «следить». Упаси Боже. Просто смотреть.— Не нравится мне Фьора, — тихо сказала Джулия, пока они шли под арками.— Мне тоже.— Она слишком тихая.— Это я уже поняла.— И никогда не злится на людях.— А вот это уже интереснее.Джулия чуть пожала плечами.— Люди, которые не злятся вслух, часто делают гадости молча.Ливия покосилась на неё.— Тебя кто воспитывал, ангелы с кинжалами?— Тётка на рынке, — невозмутимо ответила Джулия. — Почти то же самое.У колодца им встретилась Агнета с корзиной льняных полотенец.— Ты, — тихо сказала ей Ливия, — если увидишь, что сестра Фьора после вечерни снова пойдёт к кладовым или в рабочую келью матушки, скажешь мне.Глаза Агнеты расширились.— А зачем?— Потому что мне скучно.Агнета моргнула. Потом поняла, что это не ответ, и нахмурилась.— Это важно?— Да.— Опасно?— Для кого-то — возможно.Агнета сглотнула.— Хорошо.— И никому ни слова.— Я не болтушка.Ливия посмотрела на неё внимательно.Агнета вспыхнула.— Ладно, иногда болтушка. Но не про это.— Уже лучше.Костанцу она нашла на кухне, где та с лицом мученицы разбирала мешок лука, ругая вслух какого-то воображаемого святого покровителя огородов.— Если Фьора сунется ночью за свечами, маслом или тканями — узнаю? — спросила Ливия.Костанца бросила на неё быстрый взгляд.— Узнаешь.— А если она просто пошлёт кого-то?— Тоже узнаешь.— Почему я тебя люблю?— Потому что я кормлю тебя лучше, чем молитвы.— Честный ответ.Костанца ткнула её в бок локтем.— Ты осторожнее, девочка. Мужик этот — волк. А волки иногда полезнее лис, но кусают крепче.Ливия прищурилась.— Это ты про проверяющего?— А про кого ещё? Все сегодня делают вид, что боятся за книги, а смотрят на него так, будто он сам по себе отдельный грех.Ливия усмехнулась.— И ты тоже?— Я старая. Мне можно оценивать спокойно.— А я, значит, молодая?Костанца оглядела её кукольное лицо, косу, тонкую шею и фыркнула.— По виду — да. По глазам — нет.Это задело её чуть сильнее, чем следовало бы.— Очень смешно.— Я не шутила, — спокойно сказала Костанца и снова уткнулась в лук.После вечерни, когда монастырь начал затихать и небо над внутренним двором стало густо-синим, Ливия вышла в сад.Ей нужен был воздух.Нужна была тишина.Нужно было перестать думать одновременно о Фьоре, книгах, ловушке, обещании Беатриче и о том, как близко сегодня наклонялся к полке с воском один слишком высокий мужчина.Сад в сумерках был почти прекрасен до боли. Листья мяты темнели. Белые каменные дорожки светлели между грядками. От земли шёл влажный прохладный запах. Цикады ещё не стрекотали, но в кустах уже шевелилась ночная жизнь. В гостевом домике горело одно окно.Ливия замедлила шаг.И почти сразу услышала за спиной:— Вы и вечером приходите сюда воевать?Она обернулась.Адриано делла Ровере стоял в нескольких шагах, без плаща, с расстёгнутым верхом камзола, словно и он вышел не по долгу, а чтобы наконец вдохнуть воздух, в котором нет пыли книг и чужого напряжения.В сумерках он казался ещё опаснее. Черты лица смягчились, но не стали мягкими. Просто тени сделали его глаза глубже, а скулы — резче.Ливия скрестила руки на груди.— А вы и вечером продолжаете следить за монастырём?— Иногда человеку полезно пройтись, не слушая шёпот стен.— И как? Получается?— Пока нет.Она фыркнула.— Приятно слышать, что хоть что-то вам не подчиняется.Он подошёл ближе, но не настолько, чтобы это можно было назвать вызовом. Просто так, чтобы не повышать голос.— Вы всегда устаете одинаково шумно?— А вы всегда задаёте вопросы так, будто допрашиваете?— Часто.— Тогда отвечу честно: да. Я шумный человек. Особенно когда вокруг много глупости.— А когда вокруг умные люди?Ливия чуть склонила голову.— Тогда я настораживаюсь.Он посмотрел на неё так прямо, что внутри снова мелькнуло это опасное, нелепое ощущение — не девичий трепет, нет. Скорее острый азарт, как перед сложной игрой.— Значит, вы сейчас настороже, — сказал он.— Очень.— И всё же вышли в сад одна.— Я не одна. У меня при себе характер.На этот раз он всё-таки улыбнулся.Не широко. Не мягко. Улыбка лишь тронула рот и тут же исчезла. Но она была. И этого оказалось достаточно, чтобы Ливия почти рассердилась на собственное сердце за лишний удар.— Не стоило вам улыбаться, — сказала она.— Почему?— Теперь я начну думать, что вы не совсем безнадёжны.— Тяжёлое обвинение.— Переживёте.Некоторое время они шли рядом молча. Камень тихо шуршал под ногами. Из кухни донёсся далёкий грохот крышки. В окне гостевого домика качнулась тень.— Вы не похожи на женщину, которой место здесь, — сказал Адриано наконец.Вот оно.Ливия ожидала этого вопроса. Не в такой форме, но ожидала.Она не замедлила шага.— Я уже слышала подобное. От матушки. От себя. От вашей физиономии.— Это не ответ.— А вы не задавали вопроса.— Хорошо. Почему вы здесь?Она остановилась у грядки с лавандой. В сумерках цветы уже почти не были видны, но пахли крепко, сухо, немного горько.— Потому что иногда мир устраивает человеку очень дурацкие сюрпризы, — сказала она.— Это тоже не ответ.— А вы что ожидали? Исповедь?— Нет. Ложь.— И почему же?— Потому что умные люди редко говорят правду сразу.Ливия повернулась к нему.— А вы, значит, всегда говорите правду?— Нет.— Тогда не требуйте от меня большего, чем позволяете себе.Они смотрели друг на друга в сгущающихся сумерках. Где-то совсем рядом шевельнулось крыло ночной птицы.— Вы необычная, — сказал он.— Ненавижу это слово.— Почему?— Потому что им обычно обозначают всё, что не могут быстро разложить по полкам.— А вы предпочитаете полки?— Я предпочитаю, когда вещи стоят там, где им место.Он чуть наклонил голову.— И себе место вы уже нашли?Вот теперь вопрос попал в живое.Ливия улыбнулась. Очень легко. Очень криво.— Нет, синьор. Но я хотя бы не делаю вид, что оно мне нравится.Колокол к ночной молитве ударил неожиданно близко. Звук разошёлся по саду, по стенам, по тёмным окнам, по груди.Адриано отступил на полшага.— Вам пора.— И вам, наверное, тоже. А то кто-нибудь решит, что вы соблазняете послушниц.— А вы?Ливия приподняла брови.— А я решу, что вы теряете время.Она развернулась и пошла к галерее.Прошла шагов десять, прежде чем услышала за спиной:— Сестра Ливия.Она обернулась через плечо.— Да, синьор?Он стоял там же, на фоне тёмного сада, высокий, спокойный, с руками за спиной.— Завтра будьте осторожнее. Если Фьора поймёт, что вы её раскусили, она может стать менее аккуратной.Ливия посмотрела на него внимательно.— Это забота?— Это практичность.— Очень жаль. На секунду прозвучало почти приятно.И, не дав ему времени ответить, ушла.Ночью Фьора действительно пошла не туда.Об этом Ливия узнала уже после того, как успела раздеться, сесть на край своей узкой кровати и мысленно пожаловаться всем святым сразу на количество событий в одном дне.В дверь тихо, но быстро постучали.— Кто?— Я, — зашептала Агнета. — Откройте скорее.Ливия распахнула дверь.Агнета стояла босая, в тёмном шерстяном платье, с распущенной косой и таким лицом, будто за ней гонится сам сатана.— Она пошла, — выдохнула она.— Кто?— Фьора. К рабочей келье матушки. С ключом.Ливия почувствовала, как внутри всё мгновенно собирается, холодеет и становится ясным.Вот и попалась, мышь.Она быстро схватила покрывало и накинула на плечи.— Кого ещё видели?— Никого. Джулия сторожит у поворота к лестнице. Костанца знает и ждёт у кухни, если надо будет шум поднять.Ливия кивнула.— Хорошо. Тихо идём.Они выскользнули в коридор.Каменный монастырь ночью жил иначе. Тише. Глубже. Каждый шаг отдавался в полу. Каждое дыхание слышалось сильнее. Из часовни тянуло остатками ладана. Из кухни — остывшим хлебом, золой, луком. В окнах стояла синяя ночь.У поворота их ждала Джулия. Она только кивнула в сторону лестницы.— Внутри, — одними губами сказала она.Ливия подошла к двери рабочей кельи и прислушалась.Тихий шорох.Бумага.Очень осторожное движение.Она посмотрела на Агнету и Джулию. Потом прошептала:— Бегом за матушкой. И... за ним.— За кем? — моргнула Агнета.— За проверяющим, конечно. Пусть тоже порадуется.Джулия исчезла первой — бесшумно, как кошка.Агнета — чуть шумнее, но быстро.Ливия осталась у двери одна.Сердце било ровно. Спокойно. Как перед тем, как войти в комнату, где кто-то уже крупно вляпался.Она положила ладонь на холодное дерево.Подождала.Изнутри снова донёсся шорох бумаги.И Ливия медленно, очень медленно улыбнулась в темноте.Потому что шухер в монастыре только начинался.