Лишняя дочь или шухер в монастыре.

Глава 16.

Глава 16

Утро в Равенне было холодным и ясным, как хорошо вымытое стекло.Ночью ветер выдул из города остатки дождя, и теперь воздух стоял прозрачный, с тонким привкусом соли и дымка. На крыши лёг бледный осенний свет. Под окнами уже грохотали колёса телег, перекликались лавочники, звенели ведра у колодца на соседнем дворе. Из булочной через улицу тянуло тёплой коркой хлеба и жареным кунжутом, а от моря — тем свежим, почти металлическим запахом, который Ливия теперь узнавала с первого вдоха.Она стояла босиком на холодном полу верхней комнаты, откинув ставни.Дом дышал иначе.Ещё неделю назад он был просто каменным телом с чужими вещами, чужими привычками, чужим молчанием. Теперь в нём уже появлялись её следы. На подоконнике стояла глиняная чашка, куда она вчера бросила мелкие ракушки, подобранные у пристани, просто потому, что захотелось. На спинке стула висел её тёмно-синий плащ. У стены стоял дорожный сундук, распахнутый на треть, и в нём пахло лавандой, шерстью и чуть-чуть монастырём — травами, сухими полотнами, старым деревом.В соседней комнате Бенедетта уже с утра велела вытащить два лишних сундука прежнего арендатора. Внизу на столе теперь лежала её счётная дощечка, нож с костяной рукоятью и перевязанный лентой свиток с нотариальными копиями. На заднем дворе вчера натянули первую верёвку для белья, и она ещё пахла свежей пенькой.Дом становился не просто её.Он становился живым.Ливия положила ладони на раму окна и зажмурилась на секунду.Её дом.Сказанное даже мысленно, это по-прежнему резало непривычной, почти острой радостью.Не монастырская келья.Не временная комната.Не «пока что».Не «если позволят».Дом.С улицы донёсся знакомый голос Бенедетты:— Если ты там опять стоишь и смотришь на крыши, как поэт, я сама поднимусь и вытащу тебя за косу! Хлеб остынет!Ливия рассмеялась и пошла одеваться.Сегодня у неё было слишком много дел, чтобы позволять себе роскошь долгих созерцаний.Надо было закончить бумаги по дому.Надо было получить последние ключи от арендатора.Надо было осмотреть лавку и первый этаж без чужих тюков и корзин.Надо было решить, кого взять в Равенну насовсем, а кого оставить только в порту.И ещё — надо было ехать в монастырь.Эта мысль жила в ней все последние дни отдельным нервом.Не долгом.Не виной.Именно потребностью.Она хотела увидеть Санта-Кьяру такой, какой оставила её, и такой, какой она стала без неё.Хотела обнять Беатриче без этого вечного сухого напряжения между ними.Хотела услышать Костанцу и её голос, который гремел на кухне, как хороший боевой барабан.Хотела посмотреть в глаза Джулии и предложить ей новую жизнь не на словах, а всерьёз.И, если совсем честно, Ливия уже знала, что без этого не сможет по-настоящему закрыть прошлую главу.Она заплела косу, надела тёмно-серое платье из плотной шерсти, подпоясалась, сунула нож на привычное место и спустилась вниз.Внизу пахло луком, горячим хлебом и тёплым вином.Бенедетта стояла у очага в переднике, закатанном до локтей, и яростно размешивала деревянной ложкой чечевицу в тяжёлом горшке. На столе уже лежали сыр, маслины, блюдо с тёплыми лепёшками и кувшин с разведённым вином. У окна сидел Адриано и читал письмо.Он поднял голову, и в его взгляде было уже то спокойное, почти домашнее внимание, к которому Ливия никак не могла привыкнуть до конца. Её это трогало и одновременно нервировало — так же, как тишина в доме после долгого дня. Вроде хочется именно этого, а когда получаешь, не сразу понимаешь, как с этим жить.— Ты сегодня рано, — сказала она, садясь напротив.— Я здесь живу, — ответил он.— Не наглей.— А я разве уже нет?Бенедетта громко поставила перед Ливией миску.— Он ещё даже не начинал. Мужчины начинают наглеть позже, когда женщина успевает привыкнуть.Ливия взяла ложку и вздохнула.— Сегодня мне всё напоминают, что я живу среди мудрецов.— Нет, — сказала Бенедетта, — ты живёшь среди людей, которые умеют смотреть. Это для тебя пока непривычно.— Я и сама умею смотреть.— Да. Но ты до сих пор удивляешься, когда смотрят на тебя.Адриано отложил письмо.— Нам пришёл ответ из канцелярии.Ливия мгновенно перестала улыбаться.— По тётке?— Да.— И?Он подвинул ей свиток.— Жалоба, которую она пыталась подать на незаконное давление, отклонена.Ливия медленно подняла брови.— Уже?— Да. И ей напомнили, что все бумаги о доме, доходах и опекунстве оформлены законно.— А по складу и мастерской?— Там тоже. Осталось только получить от неё последние ключи и старые книги по расходам.Ливия поставила локоть на стол.— Значит, сегодня.— Да.— Хорошо.Это «хорошо» прозвучало почти кровожадно.Бенедетта одобрительно кивнула.— Вот теперь у тебя опять человеческое лицо.— У меня и так человеческое лицо.— Нет. Две минуты назад было влюблённое.Ливия закашлялась.Адриано совершенно спокойно взял чашу с вином.— Бенедетта, вы опасная женщина.— Я вдова. Это почти одно и то же.Ливия посмотрела сначала на него, потом на неё.— Вы оба сегодня решили меня доконать?— Нет, — сказал Адриано. — Только помочь.— Какая ужасная формулировка.— Точная.Она съела ещё ложку чечевицы, не чувствуя вкуса. Внутри уже снова собиралась привычная, рабочая жёсткость. Мысли о тётке отрезали всякую мягкость.С этой линией нужно было закончить сегодня.Не потом.Не «как будет удобно».Сегодня.Закрыть дверь. Забрать своё. Вытащить из прошлого все гвозди, чтобы потом не наступить на них где-нибудь в самом неподходящем месте.— После неё мы едем в монастырь, — сказала Ливия.Адриано посмотрел на неё внимательно.— Сегодня?— Да.— Уверена?Она кивнула.— Абсолютно. Чем дольше тяну, тем больше это будет превращаться в сентиментальную глупость. Я не люблю сентиментальную глупость.— Ты просто боишься.Ливия перевела взгляд на Бенедетту.— И ты туда же?— Конечно. Кто-то должен в этом доме говорить правду.Адриано чуть усмехнулся, но спорить не стал.— Хорошо, — сказал он. — Тогда сначала тётка. Потом монастырь.Ливия взяла чашу с вином.— И это будет длинный день.— Очень.— Прекрасно.Тётка не ждала их так рано.Это чувствовалось по тому, как долго не открывали дверь, как торопливо проскрипел засов, как служанка, открывшая им, побледнела при виде Ливии и тут же попыталась сделать лицо пустым и безопасным.Дом тётки пах так же, как и в прошлый раз: воском, апельсиновыми корками, дорогой шерстью, благополучием и старой привычкой жить на мягких коврах, а не на острых краях.Но сегодня у Ливии не было ни малейшего внутреннего дрожания.Она шла через гостиную уже как хозяйка собственной жизни, а не как девушка, вынужденная отвоёвывать себе право дышать.Тётка появилась почти сразу.В том же тёмном платье, с тем же высокомерным прямым подбородком. Только лицо у неё стало чуть суше, а губы — тоньше.Она посмотрела на Ливию.Потом на Адриано.И поняла: на этот раз торговаться не получится.— Ты снова пришла.— И на этот раз надолго, — ответила Ливия.Тётка не предложила сесть.И Ливия отметила это с почти холодным удовольствием.Хорошо.Значит, и она не будет делать лишнего вида.— Я получила ответ из канцелярии, — сказала тётка. — Ты довольна?— Пока нет.— Что ещё ты хочешь?— Всё, что осталось у вас от моих дел.Она сняла перчатки и протянула руку.— Ключи.Тётка замерла.— Ты говоришь со мной как с приказчиком.— Нет. С приказчиком я бы говорила вежливее. Ключи.Несколько секунд они смотрели друг на друга.В комнате было тихо. Только где-то в дальнем коридоре скрипнула доска. От камина шёл слабый запах золы. На столике у кресла лежала вышивка — незаконченное полотно с виноградной лозой, такое аккуратное и пустое, что Ливии вдруг захотелось рассмеяться.Тётка подошла к маленькому секретеру у стены. Открыла ящик. Достала связку ключей, перевязанную выцветшей лентой, и положила на стол.Не в руку.На стол.Ливия посмотрела на ключи, потом на неё.— Книги.— Какие ещё книги?— Старые записи по доходам с дома. И переписку по складу.— Я ничего не обязана тебе отдавать.Адриано, до сих пор молчавший, спокойно произнёс:— Обязаны.Тётка резко повернулась к нему.— Вы всё ещё здесь?— Как видите.— Неужели у вас нет других дел, кроме как поддерживать молодую женщину в её капризах?Ливия медленно улыбнулась.— А вот это, тётушка, было особенно приятно. Потому что сейчас вы сами всё сформулировали. Для вас моё право — это каприз. И именно поэтому я не оставлю вам ни малейшей щели, через которую можно будет вернуться в мою жизнь.Тётка побледнела.Не сильно.Ровно настолько, чтобы Ливия увидела, как попала.— Бумаги, — повторила она.Тётка долго молчала.Потом всё-таки пошла к шкафу и вынесла тонкую деревянную шкатулку. Поставила на стол так, будто ставила собственное поражение.Ливия открыла крышку.Внутри лежали письма, старые расписки, два ключа поменьше, свёрнутые записи арендатора, несколько квитанций по складу и счёт за ремонт крыши пятилетней давности.Она быстро пролистала бумаги. Всё нужное было здесь.— Прекрасно, — сказала она.— Ты довольна? — спросила тётка.Ливия подняла голову.— Нет.— Почему?— Потому что ты всё ещё думаешь, будто я должна чувствовать что-то вроде благодарности за то, что ты не успела украсть больше.Тётка вздрогнула, как от пощёчины.— Ты неблагодарная девчонка.— Я взрослая женщина. И именно это тебе так не нравится.Она закрыла шкатулку.Взяла ключи.Письма.И посмотрела на тётку долгим, уже почти спокойным взглядом.— На этом всё, — сказала Ливия. — Мы больше не будем делить ни дом, ни деньги, ни право решать, что мне подходит.— А если я всё же пожелаю тебе добра?— Тогда начинай с молчания.Она развернулась и пошла к двери.Тётка крикнула ей в спину:— Ты ещё пожалеешь о своей гордыне!Ливия остановилась на секунду.Не обернулась.— Нет, — сказала она очень тихо. — Я уже достаточно пожалела о чужой.И вышла.На улице было холодно.Резкий ветер пробежал по лицу. Влажный воздух пах камнем и осенью.Она спустилась по ступеням быстро, почти не чувствуя ног, а уже за поворотом дома выдохнула так резко, будто до этого всё время держала внутри слишком много.Адриано шёл рядом молча.Не дотрагивался.Не утешал.И именно поэтому ей было легче.Через несколько шагов она остановилась сама.Повернулась к нему.— Всё.Он кивнул.— Да.— Теперь точно всё.— Да.Ливия опустила глаза на шкатулку в руках.Потом снова подняла.— Мне так странно.— Почему?— Потому что я ждала этой минуты чуть ли не с первого дня здесь. А теперь, когда всё закончилось, чувствую не злость.— А что?Она подумала.Потом медленно сказала:— Свободу. И усталость. И немного жалости к той девочке, которой я так и не дала быть слабой.Он смотрел на неё спокойно.— Тогда хорошо, что теперь ты можешь быть ею столько, сколько хочешь.Она криво усмехнулась.— Только не говори «со мной».— Почему?— Потому что тогда я стану слишком счастлива прямо посреди улицы, а это неприлично.Он не удержался от улыбки.И всё же сказал:— Со мной.Вот ведь невозможный человек.Ливия смотрела на него секунду.Потом шагнула ближе и коротко, почти резко поцеловала.Прямо на улице.Под мокрым небом Равенны.Потому что иногда счастье действительно приходит в самый неподходящий момент — и именно потому оно настоящее.Она отстранилась первая.— Всё. Поехали в монастырь, пока я не решила остаться дома и полдня просто валяться на кровати от счастья и злости.— Ужасная перспектива.— Не зазнавайся.— Поздно.Дорога к Санта-Кьяре была долгой, но красивой.Небо к полудню очистилось, и осенняя светлая прохлада смыла из воздуха последнюю тяжесть города. Поля лежали влажные, тёмные, уже убранные. Вдоль дороги тянулись ряды голых лоз, между которыми ветер шуршал сухими листьями. Из редких крестьянских дворов пахло дымом, яблочной кожурой и скотиной. На одном повороте они обогнали телегу с капустой. На другом — пастуха с овцами, которые смотрели на мир так же недовольно, как Костанца на плохо замешанное тесто.Ливия сидела в телеге рядом с Адриано и молчала.Не потому, что не о чем было говорить.Просто внутри жила тишина. Не пустая. Полная.Она держала на коленях шкатулку с бумагами и время от времени проводила пальцами по её крышке, как будто проверяла: правда ли всё это уже её.Правда.Дом.Склад.Мастерская.Корабли.Свобода.Любовь.Всё это уже было не мечтой и не долгим обещанием.Оно стало тканью её жизни.И оставалось только одну нитку привязать правильно — монастырскую. Чтобы потом не чувствовать, будто ушла тайком.— Ты опять думаешь слишком громко, — сказал Адриано.— Откуда ты знаешь?— У тебя лицо становится одновременно злым и довольным.— Это сложное лицо.— Да. Мне нравится.Она покосилась на него.— Осторожнее.— Я уже не собираюсь быть осторожным там, где это не нужно.Вот после такого отвечать было опасно.Ливия выбрала безопасную трусость и отвернулась к дороге.Он тихо хмыкнул, прекрасно поняв, что она делает.Монастырь появился на холме ближе к вечеру.Санта-Кьяра стояла всё такой же — строгой, каменной, собранной, как женщина, которая давно привыкла держать спину прямо. Колокольня на фоне бледного неба казалась тонкой. Сад за стеной уже почти потерял яркость. Осень приглушила всё, кроме запахов.Когда телега остановилась у ворот, Ливия почувствовала, как у неё внезапно холодеют ладони.Проклятье.Вот тебе и взрослая хозяйка двух кораблей.Ворота открыла Джулия.Она увидела телегу, потом Ливию, потом Адриано и в первую секунду не сказала ничего. Только глаза стали шире. Потом в них вспыхнуло такое острое, почти дикое облегчение, что у Ливии всё внутри мягко дрогнуло.— Ну наконец-то, — сказала Джулия.— Это вместо приветствия?— Это вместо того, чтобы стукнуть тебя за то, что тянула.Ливия рассмеялась, спрыгнула с телеги и обняла её первой.Джулия пахла холодным воздухом, шерстью, мятой и чем-то родным, чего Ливия не умела назвать словами. Домом, наверное. Или тем, что становится домом, когда слишком долго живёшь рядом.— Я же говорила, что вернусь.— Я знала. Но всё равно злилась.— Это нормально.— Конечно.Из кухни уже доносился голос Костанцы. Такой же громкий, как всегда. И от этого у Ливии в горле встал горячий, глупый ком.Через секунду сама Костанца вылетела во двор с деревянной ложкой в руке, в муке по локоть, раскрасневшаяся от жара и жизни.Она увидела Ливию.Остановилась.Ложка медленно опустилась.— О Господи, — сказала Костанца. — Ты всё-таки стала совсем городской.— И тебе здравствуй.Костанца бросила ложку на лавку и стиснула Ливию так, что у той хрустнула спина.— Как же я по тебе соскучилась, зараза.— Я тоже.— Не ври.— Не вру.Костанца отстранилась и внимательно оглядела её.Новый плащ. Хорошее платье. Уверенная осанка. Спокойный, взрослый свет в глазах.— Похорошела, — буркнула она. — И лицо другое.Ливия улыбнулась.— Это лицо человека с домом.— И с мужчиной, — тут же добавила Джулия.Ливия медленно повернула голову.— Я тебя сейчас задушу.— Поздно, — спокойно сказала Джулия. — Я уже всё увидела.Костанца перевела взгляд на Адриано, стоявшего рядом с телегой, и одобрительно хмыкнула.— Ну. Значит, не совсем дура.— Кто? — спросила Ливия.— Ты, конечно.— Спасибо большое.— Не за что.Во дворе появилась Беатриче.Она не торопилась. Шла ровно, как всегда, но в глазах, когда они встретились взглядами, не было уже прежней ледяной стены.Ливия вдруг поняла, что скучала по ней сильнее, чем позволяла себе признавать.— Матушка, — сказала она.— Ливия.И только по тому, как прозвучало её имя — без «сестра», без формальностей, спокойно и очень лично, Ливия поняла: её здесь действительно ждали.Она подошла ближе.Беатриче смотрела на неё долго. На лицо. На одежду. На руки, в которых уже не было прежней беспомощной резкости. На то, как она стоит рядом с Адриано и не прячется за ним, но и не отталкивает его присутствие.— Ну? — спросила Ливия, не выдержав. — Что скажете?Беатриче очень медленно ответила:— Скажу, что ты вернулась именно такой, какой должна была.И это было всё.Но этого оказалось достаточно.Они сидели на кухне почти до ночи.Костанца настояла, что никакой «приличный разговор» невозможен без еды, и потому на столе один за другим появлялись горячий хлеб, козий сыр, печёные яблоки, суп с фасолью и чесноком, пирог с луком и яйцом, медовый кувшинчик и вино, разбавленное водой ровно настолько, чтобы Беатриче не сочла происходящее окончательным падением нравов.Пахло дымом, тестом, луком, яблочной кожурой и домом.Настоящим домом.Ливия рассказывала.Не как отчитываются.Как живут.О Равенне. О доме. О том, как Бенедетта ворчит и при этом уже спорит с ней о заднем дворе, как с равной. О порте. О судах. О капитанах. О торговом договоре. О канатной мастерской. О тётке.Костанца стучала ладонью по столу и то хохотала, то возмущённо шипела.Джулия молчала чаще, чем говорила, но в глазах у неё было то самое редкое, настоящее удовольствие, с которым умные люди слушают про чужую победу.Беатриче задавала точные вопросы.О доходе.О найме.О письмах.О том, кто пишет счета.О том, не нужны ли монастырю поставки соли или масла через её суда.На этом месте Ливия так удивилась, что даже оторвалась от чаши с вином.— Матушка.— Что?— Вы сейчас торговались со мной?— Я смотрю в будущее.Костанца расхохоталась.— Господи, Ливия, ты видишь? Ты заразила даже её!— Это не зараза, — сухо сказала Беатриче. — Это хозяйственная осторожность.— Да-да, — отмахнулась Костанца. — А завтра мы увидим тебя с дощечкой и зарубками по маслу.Беатриче посмотрела на неё спокойно.— Уже.Кухня взорвалась смехом.Ливия уткнулась лбом в ладонь.— Ну всё. Теперь я могу умереть спокойно.— Нет, — сказала Джулия. — Тебе ещё меня увозить.Ливия подняла голову.— Ты правда решила?— Да.— Без колебаний?— Я их уже проколебала. Хватит.Костанца фыркнула.— Из тебя выйдет хорошая помощница. Молчаливая, злая и с глазами крысы на складе.— Спасибо, — сказала Джулия.— Это комплимент.— Я знаю.Ливия посмотрела на Беатриче.— Вы её отпускаете?— Я её не держу, — ответила та. — И потом, если она не поедет сейчас, то всю жизнь будет думать, как могла бы.Джулия покосилась на неё.— Спасибо, матушка.— Не благодари раньше времени. Если через полгода ты начнёшь скучать по моей тишине, это будет твой выбор.— Не начну, — сказала Джулия.— И я так думаю, — буркнула Костанца.Потом все заговорили сразу.Об одежде в дорогу.О том, что надо взять.О том, где Джулия будет спать в доме.О том, что Бенедетта, конечно, сожрёт её живьём, если она будет молчать слишком надменно.О том, что Костанца всё равно пришлёт им сухарей и пару мешочков со специями.И в какой-то момент Ливия просто перестала говорить и сидела, глядя на это всё.На тёплый свет огня.На лица.На чаши.На руки Костанцы, вечно красные от воды и теста.На спокойный профиль Беатриче.На Джулию, уже мысленно ушедшую за пределы этих стен.На Адриано, который сидел чуть в стороне и смотрел на неё с тем тихим пониманием, которое не требовало слов.И Ливия вдруг очень ясно ощутила: ей не нужно рвать эту жизнь на части, чтобы начать новую.Можно не отрубать прошлое.Можно взять его с собой.Позже, когда кухня затихла, когда Костанца ушла месить тесто на утро, Джулия — собирать свои нехитрые вещи, а Беатриче позвала Адриано обсудить бумаги по будущим поставкам, Ливия вышла в сад одна.Ночь была холодной.Ясной.Пахло влажной землёй, яблоневой корой и остатками мяты на грядках.Сад почти не изменился.Та же дорожка.Та же скамья.Те же тёмные кусты у стены.Только она сама была уже другой.Она провела пальцами по спинке старой скамьи и тихо выдохнула.— Я знала, что найду тебя здесь.Ливия обернулась.Беатриче стояла в нескольких шагах, в тёмном плаще, с руками, спрятанными в рукава. Лицо её в лунном свете казалось тоньше, строже, чем днём, но глаза были мягче.— Вы так говорите, будто я предсказуемая, — сказала Ливия.— Для меня — да.Они сели рядом.Некоторое время молчали.В тишине было слышно, как далеко в городе лает собака, как ветер трогает сухие листья и как кто-то на кухне уронил крышку — судя по звуку, Костанца не позволила бы миру жить спокойно даже во сне.— Ты счастлива, — сказала Беатриче наконец.Это не было вопросом.Ливия улыбнулась в темноту.— Да.— Хорошо.— Только «хорошо»?— Нет, — сказала Беатриче после короткой паузы. — Очень хорошо.Ливия повернула к ней голову.— Матушка…— Не перебивай. Я редко говорю вещи, которые потом не могу забрать назад.Ливия замолчала.Беатриче смотрела вперёд, на тёмный сад.— Когда ты появилась здесь, я думала, что ты наказание. Громкое, упрямое, неправильно воспитанное наказание, которое пришло в мой монастырь, чтобы перевернуть порядок и вывести меня из терпения.— Это звучит очень похоже на правду.— Да. Но потом я увидела, что ты не разрушаешь, а будишь. И это оказалось гораздо страшнее.Ливия медленно улыбнулась.— Вы тоже меня разбудили.Беатриче коротко посмотрела на неё.— Я?— Конечно. Думаете, я бы выжила тут без вас, если бы вы были слабой?— Это не комплимент.— Ещё какой.Беатриче чуть склонила голову.Потом сказала тише:— Ты правильно делаешь, что идёшь туда, где тебе тесно не будет. И правильно, что любишь человека, рядом с которым не приходится уменьшаться.Ливия даже не сразу нашла, что сказать.Она смотрела на Беатриче и вдруг увидела в её лице не только настоятельницу, не только сильную, строгую женщину, а ещё и человека, который, возможно, сам когда-то тоже выбирал между долгом и жизнью.— Вы одобряете? — спросила она.— Я одобряю не любовь, — сказала Беатриче. — Я одобряю то, как он на тебя смотрит. Без страха. Без желания сделать из тебя тише. Это редкость.Ливия опустила глаза.У неё вдруг снова защипало в горле — и это было уже ни капли не по-взрослому.— Спасибо, — сказала она тихо.Беатриче накрыла её ладонь своей.Коротко.Тепло.Именно столько, сколько было им обеим по силам.— Иди и живи, — сказала она. — А если однажды мир окажется слишком шумным, помни, что здесь тебя всё равно примут, даже если ты привезёшь с собой полпорта, три корабля и этого своего делла Ровере.Ливия рассмеялась сквозь подступившую дрожь.— Он бы сюда хорошо вписался.— Да, — сухо сказала Беатриче. — Я это уже поняла. И меня это слегка раздражает.Вот тут Ливия уже совсем расхохоталась.Утро их отъезда было светлым.Холодным.С ясным небом над монастырём и таким звоном колокола, будто сам воздух был вымыт до прозрачности.Во дворе ждали телега, две сумки, одна новая — Джулии, и Костанца с таким количеством еды, словно им предстояло не ехать в Равенну, а зимовать в горах.— Ты с ума сошла? — спросила Ливия, глядя на мешки.— Нет. Я просто знаю, как вы едите, когда заняты.— Мы не настолько беспомощны.— Ты — да. Он, возможно, нет. А Джулия будет молчать до тех пор, пока не упадёт от голода.Джулия, уже в дорожном плаще, только подняла бровь.— Я не настолько нежная.— Ты хуже. Ты упрямая. А теперь бери узел и не смотри так, будто едешь убивать, а не жить.Ливия обняла Костанцу долго.Крепко.С удовольствием. И с той горечью, которая бывает только от настоящего расставания.— Я приеду, — сказала она.— Даже не смей не приехать.— И привезу тебе специи.— И мёд.— И мёд.— И хорошие ножи.— Господи, Костанца.— Что? У меня кухня!Они обе засмеялись.Джулия попрощалась с Беатриче молча. Только поцеловала ей руку, а та положила ладонь ей на голову — благословением или просто тёплым жестом, неважно.Потом Ливия подошла к Беатриче.Никаких красивых слов уже не осталось.Все важные были сказаны ночью.Поэтому она просто обняла её ещё раз.И Беатриче — тоже без слов — ответила тем же.Когда Ливия отстранилась, в глазах у обеих было то, что никто из них не собирался комментировать.— Береги себя, — сказала Беатриче.— Постараюсь.— Нет. Не постараешься. Просто помни иногда, что ты не бессмертная.— Какое унылое напутствие.— Зато полезное.Ливия усмехнулась сквозь дрожь.Потом подошла к Адриано, который уже стоял у телеги.Он протянул ей руку.Не для галантности.Для опоры.И она вложила в неё свою без тени колебания.Дорога обратно показалась короче.Может быть, потому, что теперь у телеги был другой груз.Не вещи.Не бумаги.Жизнь.Джулия, сначала настороженно молчавшая, к полудню уже начала отвечать Костанце, которую вспоминали каждые десять минут. Адриано иногда ехал рядом верхом, иногда садился на край телеги. Ливия то молчала, то смеялась, то вдруг ловила себя на мысли, что ей хорошо настолько, что даже страшно.Они приехали в Равенну под вечер.Дом встретил их теплом очага, запахом тушёной капусты, лука и мокрой шерсти.Бенедетта, увидев Джулию, посмотрела на неё ровно пять секунд и сказала:— Худая. Но глаза хорошие. Останешься.Джулия моргнула.— Это всё?— А чего тебе ещё? Песен?— Нет.— Вот и прекрасно. Завтра с утра покажу тебе дом. Если уронить что-то важное — скажу. Если нет — значит, сработаемся.Ливия расхохоталась.— Господи, как же я люблю сильных женщин.— Осторожнее, — сказал Адриано, помогая снять плащ. — А то я начну ревновать.Ливия повернула к нему голову.— Поздно.Он улыбнулся.Тихо.Спокойно.Слишком уверенно.И от этого всё внутри у неё снова стало тёплым.В следующие дни жизнь вдруг ускорилась так, будто всё вокруг тоже знало: история подходит к своему настоящему завершению.Купец окончательно вывез вещи из первого этажа и подписал расчёт.Плотник занялся задней стеной и крышей над кладовой.В канатной мастерской доставили новые записи.Из Римини пришло письмо от Руджеро: первый груз на север ушёл успешно, Марко больше не появлялся, капитан Бартоло выполняет условия и, судя по тону, очень не хочет больше видеть лицо хозяйки в гневе.Ливия читала это письмо у окна и смеялась так, что Джулия, разбирающая ткани, сказала:— Он тебя боится.— И правильно делает.— Нет. Он не тебя боится. Он боится, что ты опять всё проверишь.— Это даже приятнее.Дом постепенно наполнялся жизнью.На первом этаже, где раньше стояли чужие тюки, теперь появилась длинная лавка, куда Ливия складывала образцы тканей, мешочки трав, канатные обрезки и счётные дощечки. Во дворе повесили сушильную раму. В одной из комнат наверху поселилась Джулия. Внизу Бенедетта уже спорила с ней о том, как лучше хранить масло зимой и на какой полке должны лежать чистые тряпицы.И всё это было так правильно, что Ливии временами хотелось остановиться посреди комнаты и просто смотреть.Смотреть, как её новая жизнь наконец-то приобретает стены, запахи, звуки и лица.Но останавливаться ей, конечно, никто не давал.Однажды вечером, когда в доме уже почти стихло, Адриано поднялся к ней в комнату.Ливия стояла у окна и разбирала бумаги. На столе горела одна свеча. Пламя мягко колыхалось от ветра из щели в ставне. На кровати лежал тёмный плащ. На стуле — её пояс с ключами. Комната пахла воском, деревом, шерстью и чуть-чуть мятой.Она подняла голову.— Что-то случилось?— Нет.— Тогда почему у тебя лицо человека, который собирается говорить серьёзные вещи?Он закрыл за собой дверь.Подошёл ближе.И Ливия почему-то сразу поняла: да. Именно серьёзные.Сердце у неё ударило чуть сильнее.— Ливия, — сказал он.Она молчала.Он остановился прямо перед ней.Не касаясь.Но так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь воздух комнаты.— Я не умею говорить красиво, — сказал он. — И ты это знаешь.— Это правда.— Спасибо.— Всегда пожалуйста.Уголок его рта дрогнул.Потом он стал серьёзным снова.— Я хочу жить с тобой.Вот так.Без обиняков.Без коленей, позолоты и лирики.И именно поэтому у Ливии внутри всё дрогнуло так резко, что пришлось на секунду опереться ладонью о край стола.— Это очень короткая и очень страшная фраза, — сказала она тихо.— Знаю.— Ты мог бы хотя бы сделать вид, что готовил меня к ней дольше.— Я готовил. Все последние месяцы.Она засмеялась, но смех вышел чуть срывающимся.— Самоуверенный.— Нет. Просто поздно уже делать вид, что речь только о портах и бумагах.Он достал из кармана небольшой свёрток.Развернул.На ладони лежало кольцо.Не тяжёлое. Не вычурное. Золото, тёплое даже в свете свечи, с небольшим тёмно-зелёным камнем. Старое. Хорошее. Такое, которое не кричит о богатстве, а говорит о намерении.Ливия смотрела на него молча.Потом перевела взгляд на Адриано.— Это что?— То, о чём ты прекрасно знаешь.— А если я скажу, что ты слишком спешишь?— Тогда я отвечу, что мы уже достаточно долго шли к этому.— А если я скажу, что я не умею быть спокойной женщиной, которая сидит дома и ждёт мужа?Он даже не моргнул.— Тогда я скажу, что мне такая и не нужна.— А если я захочу поехать в порт в середине зимы?— Я поеду с тобой или пришлю людей раньше.— А если я куплю третий корабль?— Буду ругаться. И считать, на что мы его содержим.— А если я начну перестраивать этот дом?— Начнёшь. Я уже смирился.Она смотрела на него и чувствовала, как в груди вместо привычного страха расправляется что-то удивительно спокойное.Это не было ловушкой.Не было концом свободы.Не было клеткой в красивой оправе.Это было именно тем, о чём Беатриче сказала той ночью в саду.Мужчина, рядом с которым не приходится уменьшаться.— Ты понимаешь, — сказала Ливия очень тихо, — что я не стану тише?— Понимаю.— И не стану удобнее?— Надеюсь.Она вдруг улыбнулась. Широко. Счастливо. Совсем без защиты.— Какой же ты всё-таки умный человек, Адриано.— Я знаю.— Не порть момент.— Поздно.Она протянула руку.— Дай сюда.Он надел кольцо ей на палец.Оно село так, будто и должно было быть там с самого начала.Ливия подняла руку к свету свечи. Золото мягко блеснуло. Зелёный камень вспыхнул тёплой искрой.— Красивое, — сказала она.— Я долго выбирал.— И кто ты после этого? Чиновник или тайный романтик?— Не заставляй меня отвечать.Она подошла вплотную.Положила ладони ему на грудь.— Хорошо, — сказала. — Тогда и мой ответ будет коротким.Он смотрел на неё, не двигаясь.— Да, — сказала Ливия. — Конечно да.И поцеловала его первой.Весна пришла раньше, чем ожидали.Не тёплая ещё, нет. Но уже настоящая.В Равенне высохли дворы. На крыше канатной мастерской сменили часть черепицы. В садике за домом Бенедетта ворчливо признала, что место под травы оказалось удачным. Джулия научилась смотреть на городских торговцев так, что те мгновенно начинали говорить честнее. Из Римини приходили хорошие письма. Доходы по судам выровнялись. Беллини прислал вторую партию груза и, к удивлению Ливии, уже не пытался хитрить, а, наоборот, начал торговаться честно — из уважения или опасения, неважно.Однажды утром Ливия стояла на верхнем балконе дома и смотрела вниз.Во дворе Бенедетта ругалась на мальчишку, перепутавшего мешки с сушёной мятой и шалфеем. Джулия проверяла счёт по соли. У ворот стояла телега с тканями. Изнутри дома пахло свежим хлебом, горячим молоком и яблочным уксусом.В порту, на складе, ждали люди. В Римини — оба судна. В монастыре — письмо от Костанцы, написанное чужой рукой, но явно под её диктовку: «Не вздумай забыть прислать корицу, а ещё сообщи, если этот твой высокий всё ещё не сбежал».Ливия смеялась, читая.Теперь она носила кольцо уже спокойно. Не как чудо. Как факт.Её жизнь наконец-то стала такой, какой она сама её выбрала.С домом.С работой.С людьми.С мужчиной.С правом распоряжаться своим временем, своими деньгами, своими чувствами.С правом ошибаться — и не быть за это наказанной чужой волей.Она услышала шаги за спиной ещё до того, как Адриано подошёл.Он встал рядом.Посмотрел вниз, во двор, на этот шумный, тёплый, живой порядок.— Ну? — спросил он.— Что «ну»?— Ты довольна?Ливия посмотрела на него.На его лицо, которое уже давно стало ей родным почти так же, как этот дом.На серые глаза, в которых она больше не искала подвоха.На руки, которыми он умел держать её так, что не было ни малейшего желания вырываться.Потом перевела взгляд вниз — на двор, на людей, на связки трав, на телегу у ворот, на солнце, ложащееся на камень.И улыбнулась.Спокойно.Полно.Взросло.— Да, — сказала Ливия. — Очень.Он ничего не ответил.Просто взял её руку — ту, на которой блестело кольцо, — и переплёл пальцы со своими.Внизу Бенедетта снова заорала.Джулия что-то отрезала ей в ответ.Улица гудела.Город жил.Море где-то далеко дышало за крышей.И Ливия вдруг очень ясно поняла:она больше не попаданка, не лишняя дочь, не чужая в чужой эпохе.Она — хозяйка этого дома, этих кораблей, этой жизни.И любимая женщина мужчины, который стоит рядом не впереди и не позади, а именно рядом.А больше ей не нужно было ничего.Потому что всё самое важное она уже взяла себе сама.

***

ЭпилогВесна в Равенне пахла водой.Не морем — до моря всё-таки было немного дальше, — а именно водой города: каналами, мокрым камнем, свежими досками на пристанях, пеньковыми канатами и молодой травой, которая упрямо пробивалась между плитами двора.Дом Ливии и Адриано теперь жил совсем иначе.Не как место, куда приходят переночевать между делами.Как настоящий дом.Во дворе с утра уже шумели люди: мальчишка-подмастерье пытался распутать мокрую верёвку и тихо ругался себе под нос; Бенедетта громко объясняла ему, что если он ещё раз намочит канат раньше времени, то будет сушить его собственной спиной на солнце; Джулия у ворот спорила с торговцем тканями так спокойно и холодно, что тот уже начал говорить на полтона тише.Из кухни тянуло запахом свежего хлеба, розмарина и горячего молока.А на втором этаже, у открытого окна, стояла Ливия.Она держала в руках чашку с тёплым мёдом и водой и смотрела вниз во двор.Волосы её были собраны в длинную косу, но несколько прядей выбились и щекотали щёку на ветру. На ней было простое светло-серое платье, подпоясанное мягким кожаным ремнём. На пальце — кольцо с зелёным камнем, которое она уже давно перестала замечать, потому что оно стало таким же естественным, как дыхание.Дом за последние месяцы изменился.На первом этаже появилась настоящая торговая комната: длинный стол, на котором лежали образцы тканей, мешочки трав, маленькие свитки с расчётами. У стены стояли сундуки с канатными образцами и смоляными печатями. На крючках висели ключи от складов.Во дворе сделали навес, под которым теперь сушились пучки трав — мята, тимьян, шалфей, лаванда. Когда ветер проходил через них, воздух становился густым и сладким.На заднем дворе Джулия уже успела разбить небольшой огород — упрямо и молча, как всё, что она делала.А на втором этаже появилась ещё одна вещь, которую Ливия иногда ловила взглядом и каждый раз чувствовала странное тихое тепло.Колыбель.Пока пустая.Но уже настоящая.— Ты опять смотришь на неё так, будто она может убежать, — раздался за спиной знакомый голос.Ливия даже не обернулась.— Она стоит там уже две недели.— И ты проверяешь это каждое утро.Она наконец повернулась.Адриано стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. На нём была простая тёмная рубашка и дорожный плащ, который он ещё не успел снять. Волосы чуть растрепал ветер, а в глазах было то самое спокойное весёлое выражение, которое появлялось у него всё чаще.Ливия посмотрела на него и усмехнулась.— Я проверяю не колыбель.— А что?— Тебя.— Меня?— Да. Убедиться, что ты всё ещё здесь и не сбежал.Он подошёл ближе.— Ты думаешь, я мог бы сбежать?— Конечно. У тебя теперь жена, дом, два корабля, канатная мастерская и Джулия, которая смотрит на людей так, будто решает, сколько они стоят.— Звучит как ужасная жизнь.— Вот именно.Он остановился прямо перед ней.Положил ладони на подоконник по обе стороны от неё.— И всё-таки я почему-то не сбежал.Ливия фыркнула.— Потому что поздно.— Возможно.Она сделала глоток из чашки.— Как порт?— Спокойно. «Санта Лукреция» возвращается через четыре дня.— Груз?— Масло и соль.— Хорошо.Он посмотрел на неё чуть внимательнее.— Ты сегодня устала.— Нет.— Устала.— Немного.Он перевёл взгляд ниже.На её живот.И очень осторожно положил туда ладонь.Этот жест всё ещё заставлял Ливию чувствовать странное, непривычное тепло — не тревожное, не испуганное, а глубокое и тихое.Живое.— Он сегодня тихий, — сказал Адриано.— Или она.— Или она.Ливия подняла бровь.— Ты всё ещё надеешься на сына?— Я надеюсь на здорового ребёнка.— Очень дипломатично.Он усмехнулся.— Но есть одна проблема.— Какая?— В нашем роду почти всегда рождается двойня.Ливия медленно опустила чашку.Посмотрела на него.Очень внимательно.Потом скрестила руки на груди.— Повтори.— Двойня.Она молчала секунду.Потом ещё одну.Потом тяжело выдохнула.— Адриано делла Ровере…— Да?— Если через несколько месяцев я произведу на свет двух детей сразу…— Да?— Я заставлю тебя лично объяснить это Бенедетте.Он рассмеялся.Тихо. Глубоко.— Она будет счастлива.— Она будет командовать всей Италией из нашей кухни.— Возможно.— И Джулия ей поможет.— Без сомнений.Ливия покачала головой.Потом всё-таки не выдержала и улыбнулась.— Господи.— Что?— Какая же у меня получилась жизнь.Он наклонился и легко поцеловал её в висок.— Хорошая?Она посмотрела на двор.На людей.На дом.На весеннее небо над крышей.На мужчину рядом.И сказала спокойно, уверенно, как человек, который наконец знает ответ:— Очень хорошая.Внизу Бенедетта снова закричала на мальчишку.Джулия ответила ей что-то короткое и ядовитое.Город шумел.Море дышало где-то за крышами.А в доме на втором этаже стояли у окна мужчина и женщина, которые однажды решили, что их жизнь будет принадлежать только им.И оказалось, что это было правильное решение.