Лишняя дочь или шухер в монастыре.

Глава 3

Глава 3

Наутро монастырь Санта-Кьяра проснулся так, будто под его каменными сводами кто-то ночью выпустил не беса, а слух.Ливия открыла глаза ещё до колокола.Не потому, что выспалась. С этим в монастыре пока всё было сложно: тюфяк, набитый соломой, не соглашался с её представлениями о человеческом достоинстве, а привычка просыпаться от малейшего шороха, выработанная годами стройки, никуда не делась даже после банановой смерти. Просто за дверью уже шевелилась жизнь — не обычная утренняя, размеренная, а взбудораженная, сдержанно-пугливая, слишком шёпотная.Так шепчутся не о погоде.Так шепчутся, когда приехала проверка, кто-то украл деньги или хозяин дома внезапно вспомнил, что умеет гневаться.Ливия лежала на спине и смотрела в тёмные балки над головой. В щель окна лился бледный, ещё прохладный свет. От каменных стен тянуло сыростью. Пахло воском, старым полотном, золой и чем-то травяным — кажется, шалфеем или рутой, которыми здесь пытались победить всё сразу: болезни, дурной воздух, тоску и, возможно, женские разговоры.За дверью снова зашептались. Потом быстро прошли две пары ног. Затем кто-то шёпотом сказал:— Только никому не говори.И тут же другой голос, тоже шёпотом, но с готовностью разнести новость до Сицилии, ответил:— Я? Да разве ж я...Ливия закрыла глаза ладонью.— Ну всё, — пробормотала она. — Значит, приехал кто-то важный, неприятный и мужского пола.Она сама не знала, почему решила именно так. Возможно, потому что женщины в подобных местах создают тревогу иначе — шире, гуще, с плачем и суетой. А здесь было что-то более сдержанное, колючее. Мужская опасность за стенами женского мира.Колокол ударил, тяжело и низко. День начался.Ливия села, спустила ноги на ледяной каменный пол и поморщилась.— Хоть бы раз, — буркнула она, — хоть бы раз проснуться в раю. С горячей водой. И с нормальным туалетом.Её новое тело, к счастью, уже не напоминало о лихорадке так жестоко, как в первые часы. Голова была ясной, ноги послушными, горло почти не саднило. И всё равно в первые секунды после пробуждения её каждый раз подстерегал один и тот же удар: тонкие запястья, узкие ступни, лёгкость в спине, коса, тяжёлая и толстая, как живое существо, перекинутая через плечо. Юность, которую она не заказывала, но получила.Ливия встала, потянулась и на миг застыла, поймав себя на том, что делает это с удовольствием. Суставы не хрустели. Шея не ныла. Поясница молчала. Не жизнь, а издевательство.— Да уж, красавица, — сказала она своему отражению в маленьком полированном кружке металла, висевшем на стене. — Если уж погибать от банана, то хотя бы с бонусами.В зеркале на неё смотрела девушка с бледным после болезни лицом, светлыми, почти серо-голубыми глазами, тёмными бровями и густыми каштановыми волосами. Вид был у неё с утра не ангельский — скорее упрямый. Тот самый, какой бывает у красивых женщин, когда внутри у них вместо розовой воды кипит строительный раствор.Она быстро заплела косу, оделась в послушническое платье и вышла в коридор.Монастырь гудел тихо.Это особое гудение Ливия узнала бы где угодно — в офисе, на рынке, на объекте, в семье. Оно не имело отношения к звуку как таковому. Оно жило в мимолётных взглядах, в резко оборвавшемся разговоре, в слишком быстрой походке, в том, как одна сестра наклонялась к другой, а потом обе резко выпрямлялись, завидев третью.Навстречу ей шла сестра Агнета с корзиной чистого белья. Щёки у неё были розовые, глаза круглые, как у перепуганного воробья.— Доброе утро, — сказала Ливия.Агнета вздрогнула так, будто её застали на краже.— Слава Богу, вы уже встали.— Не благодаря полу. Что случилось?— Ничего.Ливия молча посмотрела на неё.Агнета опустила глаза, потом снова подняла, потом облизнула губы.— В монастыре гость.— Мужчина? — уточнила Ливия.Агнета поразилась так искренне, что у неё даже рот приоткрылся.— Откуда вы знаете?— Оттуда, что женщины не шепчутся такими лицами из-за приезда пожилой тётушки.Агнета быстро перекрестилась.— Это не просто мужчина. Это королевский уполномоченный.Ливия слегка приподняла бровь.— Даже так.— Он приехал ночью. С письмом. Матушка Беатриче вызвали из кельи сразу после повечерия.— И что в письме?— Я не знаю, — поспешно сказала Агнета и тут же, по выражению лица, сама поняла, что врёт плохо.Ливия склонила голову.— Агнета.— Я правда не читала!— Но слышала.Агнета зажмурилась на мгновение и выдохнула:— Говорят... жалоба. Насчёт денег.Ливия не удивилась. Внутри, наоборот, всё стало на свои места.Вот почему тревога такая вязкая. Деньги в женском монастыре всегда пахнут не только цифрами, но и властью. А где власть — там интриги, зависть и желающие укусить из-за стены.— На матушку? — спросила она.Агнета замялась.— Формально — на монастырь. Но если приезжает человек с королевской печатью, разве он будет спрашивать сестру, которая стирает бельё?Ливия усмехнулась.— Нет. Он будет спрашивать того, кто держит ключи.Агнета кивнула, нервно переступая с ноги на ногу.— Он в гостевом доме, в саду. Ему нельзя ночевать под монастырской крышей.— Правильно. А бумаги уже подняли?— Наверное... Матушка никого к себе не зовёт.— Значит, либо злится, либо думает.— Или и то и другое, — шепнула Агнета и тут же испуганно оглянулась.Ливия взяла из корзины угол чистой ткани, провела между пальцами и задумчиво посмотрела в арку двора.— Ну что ж, — сказала она. — Значит, утро обещает быть бодрым.Оно и было бодрым.Даже в трапезной, где обычно всё шло по уставу, тревога ощущалась телом. Ливия заметила это сразу, как только вошла вслед за Агнетой.Воздух пах овсяной кашей, свежим хлебом, сыром, тёплой водой и женским напряжением. Длинные столы уже были заняты. Монахини сидели ровно, с опущенными глазами, слушали чтение, но слишком многие держали ложки не так, как всегда: кто-то слишком медленно, кто-то слишком быстро. Две послушницы на дальнем конце стола шептались глазами, хотя рты у них были сомкнуты. Сестра Франческа, сидевшая, как и положено, с лицом оскорблённой добродетели, сегодня была белее обычного. Даже Костанца, эта пышущая жаром крепость кухни, жевала хлеб так мрачно, будто тот состоял не из муки, а из дурных известий.Матушка Беатриче сидела во главе стола.Ливия посмотрела на неё и сразу поняла: ночь у аббатисы была тяжёлая.Лицо Беатриче оставалось безупречно собранным. Спина — прямой. Руки — спокойными. Но под глазами залегли едва заметные тени, а кожа на скулах натянулась чуть сильнее. И главное — она не смотрела на зал так, как обычно. Обычно её взгляд скользил по столам, как нож по ткани: бесшумно, точно, без суеты. Сегодня же она будто всё время слушала что-то внутри себя.«Нервничает», — подумала Ливия с интересом.Ей это не доставляло злорадства. Скорее, будило уважение. Человек, который нервничает, но держит спину так, будто командует армией, — уже не пустышка.Ливия села на своё место. Каша была той же, что и вчера, — честной, серой, скучной. Но сегодня даже она казалась менее унылой, потому что рядом пахло интригой.Слева от неё Маддалена тихо прошептала, почти не разжимая губ:— Вы уже знаете?— Уже, — так же тихо ответила Ливия. — И нет, я не собираюсь падать в обморок вместе с вами.Маддалена вздрогнула.— Я не собиралась!— Собиралась. У тебя это на лбу написано.— Вы всё замечаете, — шёпотом пожаловалась та.— Это не талант, дитя. Это годы наблюдения за людьми, которые врут про сроки поставки.Маддалена ничего не поняла, но кивнула так, словно объяснение её удовлетворило.С другой стороны сидела Джулия. Она ела быстро и молча, но краем глаза уже изучала весь зал.— Ты тоже слышала? — спросила Ливия шёпотом.Джулия не повернула головы.— Все слышали. Просто не все хотят признаться.— И что думаешь?— Думаю, жалобы не падают с неба. Их кто-то пишет.«А вот это умная», — отметила Ливия.— И кто же? — поинтересовалась она.Джулия чуть качнула плечом.— Тот, кому выгодно. Или тот, кто знает, где искать.Сестра Франческа, сидевшая напротив, подняла глаза и холодно произнесла, не снижая голоса:— На трапезе лучше есть, а не строить догадки.— На трапезе лучше не давиться своей праведностью, — невозмутимо ответила Ливия и отломила хлеб.Маддалена едва не поперхнулась. Джулия опустила голову, но у неё дрогнули уголки рта.Матушка Беатриче подняла взгляд.Всего на миг.Этого мига хватило, чтобы в трапезной снова стало тише.После еды монахини расходились быстрее обычного. По двору ползли обрывки слухов, как дым.— ...с королевской печатью...— ...счётные книги...— ...неужели до нас дошло...— ...говорят, останется на несколько дней...Ливия шла по крытой галерее, слушая всё это вполуха, пока не поняла, что ноги сами несут её в сад.Конечно в сад.Там и гостевой дом. Там и чужой мужчина. Там и аббатиса, если она хочет хоть на минуту уйти от женского шёпота и подумать без лишних глаз.Сад Санта-Кьяры в утреннем свете был прекрасен той красотой, которую не рисуют на иконах, но которой человек верит больше.Монастырские грядки лежали ровными прямоугольниками, разделёнными узкими каменными дорожками. Розмарин, мята, шалфей, фенхель, полынь, рута, лаванда — всё это дышало влажной зеленью, терпкой свежестью, горчинкой и тонким медовым запахом прогретой земли. Росой блестели широкие листья мальвы. У стены вились ещё голые после зимы плети винограда. За садом тянулась небольшая рощица из кипарисов и олив, а чуть дальше стоял гостевой домик — каменный, двухэтажный, с деревянной галереей и маленькими окнами.Именно там, значит, поселили королевского уполномоченного.Ливия вдохнула глубже. Воздух здесь был другим — живым. После кухни, дыма, воска и тесных коридоров он казался почти лекарством.Матушка Беатриче нашлась сразу.Она ходила по дальней аллее между грядками шалфея и пижмы. Не гуляла, нет. Именно ходила — размеренно, быстро, с руками, спрятанными в широкие рукава, с таким напряжённым спокойствием, что Ливия мысленно одобрила.Да, именно так и ходят люди, которые боятся не за себя, а за последствия.Она остановилась на перекрёстке дорожек и подождала, пока аббатиса приблизится.Беатриче заметила её за несколько шагов до встречи, но виду не подала. Только чуть сильнее сжала губы.— Сестра Ливия, — сказала она, когда оказалась рядом. — Если вы пришли шутить, выбрали дурное время.— А если не шутить?— Тогда, возможно, время чуть лучше.Ливия посмотрела ей прямо в лицо. Вблизи усталость Беатриче была виднее. Не слабость — Боже упаси. Эта женщина, наверное, и на смертном одре сумела бы сидеть как королева. Но усталость ночи, злости и принятых решений всё же отразилась в мелочах: сухость губ, чуть более медленное движение век, напряжённая складка между бровями.— Подняли бумаги? — спросила Ливия.Беатриче остановилась.— Вас это не касается.— Уже касалось вчера, когда я переставила вашу кухню. И касается теперь, потому что, если по монастырю начнётся тряска, её почувствуют все.— Вы говорите так, будто долго имели дело с проверками.«Ещё бы», — подумала Ливия, вспомнив муниципальные комиссии, пожарников, бухгалтерию и подрядчиков с невинными глазами.— Имела дело с людьми, которые сначала приходят с печатью, а потом ищут в бумагах не правду, а повод, — сказала она вслух.Беатриче внимательно посмотрела на неё.— Иногда вы говорите так, будто прожили не свои годы.Ливия едва заметно улыбнулась.— Это болезнь. Очень редкая. Называется “осточертело терпеть глупость”.К удивлению Ливии, Беатриче не осадила её. Только выдохнула чуть глубже и пошла дальше по аллее. Ливия, не спрашивая дозволения, пошла рядом.Сад молчал. Под ногами похрустывал мелкий камень. Ветер едва трогал край покрывала аббатисы. Над грядкой гудела пчела.— Жалоба пришла в канцелярию епископа, — сказала Беатриче наконец. — Оттуда — к городским властям. От городских властей — к королевскому советнику. Был назначен человек для проверки счетов монастыря.— На что именно жалуются?— На несоответствие между пожертвованиями, расходами и тем, что якобы хранится у нас в запасах.Ливия хмыкнула.— “Якобы” — слово полезное. Кто-то знает цифры?— Кто-то знает достаточно, чтобы составить убедительное письмо.— Или имеет доступ к книгам.Беатриче посмотрела на неё коротко, остро.— Вот именно.Ливия немного замедлила шаг.— Вы подозреваете кого-то из своих?— Я не имею права подозревать без доказательств.— Это красивый ответ, матушка. Но бесполезный.Беатриче остановилась снова. Повернулась к ней всем корпусом. На её сером лице читалась усталость человека, который слишком долго держал всё под контролем, а теперь вынужден признать, что где-то под самым носом завёлся червь.— Хорошо, — сказала она. — Да. Я подозреваю, что ошибка — не моя.Ливия не стала спрашивать «а чья». По лицу Беатриче и без того было понятно: мысль уже есть. Ей только больно произнести её вслух.— Помощница? — тихо спросила она.И увидела, как у аббатисы дрогнули веки.Вот и ответ.— Сестра Фьора ведёт часть хозяйственных записей уже пять лет, — сказала Беатриче после короткой паузы. — Я всегда считала её аккуратной. Преданной. Скромной.«Ага», — подумала Ливия. «Самые опасные крысы всегда выглядят скромными».— И теперь?— Теперь я вижу, что некоторые книги сведены странно. Не грубо. Не так, чтобы бросилось в глаза сразу. Но... странно.— Значит, ваш человек умён.— Или осторожен.— Обычно это одно и то же, — заметила Ливия.Они снова пошли.Сад раскрылся шире. Дальше за аллеей стояла беседка из тёмного дерева, увитая ещё не распустившимся виноградом. За ней виднелась каменная дорожка к гостевому дому. На верхней галерее мелькнула тень — мужская, высокая.Ливия заметила это краем глаза, но не подала вида.Пусть смотрит.— Давайте я помогу, — сказала она.Беатриче посмотрела на неё так, словно услышала что-то одновременно нелепое и соблазнительное.— Вы?— Я.— Чем именно? Рассмешите проверяющего до смерти?— Это был бы быстрый способ решения вопроса, но, боюсь, не самый христианский.— Сестра Ливия...— Я серьёзно, матушка.Она остановилась и развернулась к аббатисе лицом. Солнце легло ей на щёки, на выбившийся из-под покрывала завиток волос, на длинную косу, лежащую на груди. В таком свете она действительно была похожа на юную благочестивую картинку — если не смотреть в глаза. А в глазах у неё была та самая взрослая, цепкая сталь, от которой когда-то бледнели поставщики кирпича.— Поднимут книги? Поднимут. Сверят пожертвования, траты, запасы, ткани, зерно, масло, свечи, травы, всё до последней ложки мёда. Если там есть петли, их надо увидеть раньше него. Если книги сведены криво, надо понять, где. Если кто-то подделывал — надо вычислить, как.Беатриче слушала, не перебивая.— И вы полагаете, что умеете это лучше моих сестёр?— Я полагаю, что умею смотреть на бардак без благоговения.— Это не бардак. Это книги монастыря.— Все книги — просто книги, пока в них не начинают прятать ложь.Тонкая складка между бровями Беатриче стала глубже.— А если я позволю вам сунуть нос в хозяйственные записи, что получу взамен?Ливия усмехнулась.— Не “что получу”, а “что не потеряете”. Я не умею молиться до просветления, матушка. Но умею искать, где цифры начинают пахнуть тухлятиной.Аббатиса издала короткий сухой смешок. Не весёлый — скорей нервный.— Вы говорите как лавочник, а не как благородная девушка.— Зато полезный лавочник.— И что же вы захотите за помощь?Ливия не отвела взгляда.— Когда-нибудь я попрошу вас отпустить меня.Беатриче молчала.Ветер шевельнул рукав её одеяния. Где-то в кронах щёлкнула птица.— Вы и так вольны, — сказала наконец аббатиса.— Нет. Не лгите мне хотя бы сейчас. Пока я не достигла совершеннолетия, я связана волей покойного отца, волей братьев, вашим уставом и своим приданым, которое очень удобно легло в стены этого монастыря.— Вы говорите дерзко.— Я говорю точно.— И вы всерьёз полагаете, что я пообещаю подобное за несколько проверенных страниц?Ливия пожала плечом.— Вы ничего не теряете. Если я бесполезна, мы об этом быстро узнаем. Если полезна — вы получаете шанс удержать монастырь от позора. А я — слово.— Вы слишком уверены, что я держу слово.— Нет, матушка. Я слишком уверена, что вы не из тех, кто живёт без слова. Это было бы слишком просто.Беатриче посмотрела на неё долго. Очень долго. Ливия почти физически чувствовала, как аббатиса взвешивает не только её предложение, но и её саму — наглую девицу с ангельским лицом и неподобающим языком, которая уже успела переставить кухню, встряхнуть половину монастыря и теперь стояла среди шалфея, как будто имела право торговаться с начальницей обители.Наконец Беатриче сказала:— Хорошо.Ливия не шелохнулась, но внутри у неё приятно щёлкнуло.— Если вы действительно обнаружите то, чего не вижу я, — продолжила аббатиса, — если ваша помощь поможет спасти дом от несправедливого обвинения, я не стану удерживать вас, когда придёт срок и если вы вновь этого пожелаете.Ливия прищурилась.— “Не стану удерживать” — это почти красиво. Но я запомню именно так.— А если вы не найдёте ничего, кроме повода язвить, будете работать в чернявках до тех пор, пока я не устану на вас смотреть.Ливия хмыкнула.— Справедливо.— И не вздумайте радоваться слишком рано.— Я никогда не радуюсь рано. Я из тех, кто сначала проверяет, не течёт ли потолок.Когда они повернули к гостевому дому, Ливия увидела его.Сначала — фигуру между кипарисами.Потом — походку.Потом лицо.Мужчина стоял у низкой каменной стены, за которой начиналась небольшая площадка перед домиком. На нём был тёмный дорожный плащ хорошей шерсти, под плащом — камзол глубокого серо-синего цвета, простёганный, но дорогой, без лишней вышивки. Высокие сапоги были в дорожной пыли, как и край плаща. На боку — меч. Не парадный, а настоящий, удобный, привычный.Он был высок. По-настоящему высок, не по девичьей впечатлительности. Широк в плечах, но без грузности. Двигался спокойно, экономно, как человек, знающий цену силе и не разбрасывающийся ею попусту. Его волосы были тёмными, почти чёрными, подстриженными короче, чем у многих мужчин этого века, и это только подчёркивало чёткий рисунок лица: прямой нос, жёсткая линия скул, гладко выбритый подбородок, рот, который, вероятно, редко баловал окружающих улыбкой.Но главным были глаза.Серые.Холодные.Не красивые в мягком, глупом смысле. Опасно красивые. Такие глаза не смотрят на человека — они его вскрывают.Ливия почувствовала, как у неё по спине прошёл короткий, почти злой холодок.«Вот ведь дьявол», — подумала она. «Красивый».И тут же, с привычной внутренней трезвостью, добавила: «Значит, неприятностей будет вдвое больше. Красивые и умные мужчины никогда не приходят к женщинам с хорошими новостями».Он заметил их сразу.Не суетливо, не театрально. Просто повернул голову, и взгляд его скользнул сначала к Беатриче, потом — к Ливии.Этот взгляд задержался.На долю мгновения.Но Ливии и этой доли хватило, чтобы уловить: он не просто отметил юную послушницу. Он увидел в ней что-то, что не укладывалось в картинку.И это, к её собственному удивлению, отозвалось в ней почти удовольствием.Мужчина поклонился аббатисе. Ровно настолько, насколько требовали приличия.— Матушка Беатриче.Голос был низким, спокойным, без излишней учтивости. Голос человека, который привык говорить с теми, кто может быть виновен.— Синьор, — ответила аббатиса.— Надеюсь, я не прервал вашу прогулку.— Скорее, размышления.Серые глаза слегка сместились к Ливии.— А это, полагаю, одна из ваших послушниц?Ливия внутренне усмехнулась. «Одна из». Конечно. С виду — ещё одна молоденькая овечка в тёмной шерсти.— Сестра Ливия, — сказала Беатриче. — Она временно помогает в хозяйственных делах.«Временно», — мысленно повторила Ливия. «Да уж. Вчера кухня, сегодня счётные книги. Очень временно».Мужчина чуть склонил голову в её сторону.— Сестра.Ливия ответила тем же. Не слишком низко. И не слишком мило.— Синьор.Если он и заметил это, то ничем не выдал. Но в серых глазах мелькнул едва уловимый интерес.Беатриче представила:— Синьор Адриано делла Ровере, уполномоченный для проверки монастырских книг и имущества.Имя ему шло. Жёсткое. Благородное. С привкусом стали.Ливия тут же поняла, почему аббатиса так нервничает. Приехал не жирный счетовод с чернилами на пальцах. Приехал человек, который умеет не только читать книги, но и распознавать ложь по лицам.Адриано делла Ровере перевёл взгляд обратно на аббатису.— Я просил подготовить приходные книги за последние три года, записи по пожертвованиям от семьи д’Эсте и список закупок по маслу, воску, зерну и тканям.— Книги готовят.— Прекрасно. Я бы хотел начать до полудня.— Вы начнёте, — спокойно ответила Беатриче.«Спокойно» — это если не знать, как натянулась жила у неё на шее.Ливия стояла чуть в стороне и молчала. Но молчала не как послушница. Она смотрела. На манеру мужчины держать руки — без лишнего напряжения, но так, словно при необходимости они мгновенно станут опасными. На то, как он ставит ноги — ровно, не шаркая, не суетясь. На то, как не улыбается, хотя вполне мог бы, будь другим человеком.Адриано снова взглянул на неё.На этот раз дольше.Ливия едва заметно приподняла подбородок.Да, синьор. Смотрите.Посмотрим, кто первым решит, что здесь происходит что-то не то.— У вас в саду заметное оживление, — сказал он аббатисе. — Неужели ваши сестры всегда так любят утро?— Сегодня у них появился повод шептаться, — ответила Беатриче.— И вы не считаете это опасным?— Шёпот опасен только там, где нечем ответить.Адриано чуть качнул головой, будто отметил про себя и эту фразу, и женщину, которая её произнесла.Ливия мысленно одобрила. Хорошо держится, матушка.— В гостевом доме всё ли вам подходит? — спросила аббатиса.— Мне нужна сухая кровать, стол и доступ к бумагам. Всё остальное — излишества.Ливия едва не фыркнула.«Ага. Один из этих. Сухая кровать, меч, тяжёлый взгляд и священное мужское презрение к комфорту. Конечно».Адриано повернулся к ней неожиданно.— А вы, сестра Ливия, тоже занимаетесь хозяйственными делами?Вопрос был прост. Но тон — нет. Не праздное любопытство. Он уже собирал сведения.— Иногда, — ответила она.— Например?— Вчера кухня. Сегодня, возможно, бумаги.У Беатриче едва заметно дрогнуло веко.Адриано чуть сузил глаза.— Бумаги?— Сестра Ливия любит порядок, — сухо пояснила аббатиса.— Очень редкая добродетель, — ответил он.Ливия невинно посмотрела на него.— Особенно среди тех, кто приезжает искать беспорядок.Тишина повисла такая, что даже листья мяты возле дорожки, кажется, перестали пахнуть.Беатриче медленно повернула голову к Ливии.Адриано смотрел на неё с тем выражением, которое обычно появляется у умных мужчин, когда их только что укусили, а они ещё решают — это досадная случайность или начало увлекательной войны.Потом уголок его рта едва заметно дрогнул.Не улыбка. Тень возможности улыбки.— Полагаю, — сказал он спокойно, — беспорядок не приходится искать там, где он достаточно уверен в себе, чтобы заговорить первым.Ливия почувствовала почти неприличный прилив удовольствия.Ого. Умеет отвечать.— Тогда вы быстро освоитесь, синьор, — произнесла она. — В этом монастыре полно уверенных людей.— Надеюсь, хоть не все из них говорят так же много, как вы.— Не все. К сожалению.Беатриче вмешалась раньше, чем словесная драка успела развернуться дальше.— Сестра Ливия поможет мне подготовить книги. Вам же, синьор делла Ровере, до полудня принесут всё необходимое в домик. Если желаете осмотреть склады, это можно устроить после.— Осмотрю, — кивнул он.И добавил, уже глядя на Ливию:— Надеюсь, к тому времени кухня всё ещё будет стоять на месте.Беатриче медленно перевела взгляд с него на неё.— Вы уже и это успели узнать?Адриано ответил без тени смущения:— В гостевом доме хорошие окна. А у ваших сестёр очень выразительные лица.На этот раз Ливия всё же улыбнулась — коротко, остро.Ну конечно. Наблюдательный. Кто бы сомневался.Рабочая келья, куда Беатриче велела нести книги, находилась рядом с её комнатой и пахла так, как пахнут все помещения, где слишком долго копили бумагу: пылью, кожей переплётов, сухими чернилами, старым деревом и ещё немного — властью.На длинном столе уже лежали счетные книги, свитки, связки писем, восковые печати, дощечки для записей. Свет из узкого окна падал косо, собираясь на столе в бледный прямоугольник. Возле стены стояли сундуки. Один был открыт.Ливия вошла следом за аббатисой и сразу ощутила знакомое чувство — как будто вернулась не в монастырь, а в какой-то странный отдел снабжения, где вместо накладных на цемент лежат пожертвования на свечи.— Садитесь, — сказала Беатриче.Ливия села.Аббатиса осталась стоять, расправляя книги и свитки так, будто раскладывала оружие перед боем.— Вот приходные записи. Вот расходы по кухне. Вот ткани, масло и свечи. Вот дары от семей, которые покровительствуют монастырю. А вот то, что вела сестра Фьора отдельно.Последние слова она произнесла чуть суше.Ливия подняла глаза.— Где она сама?— В часовне.— Молится?— Да.— Очень удобно.Беатриче не ответила.Ливия потянула к себе одну из книг. Переплёт тёмный, потёртый. Листы толстые, чуть желтоватые. Почерк аккуратный, местами сухой и красивый, местами — торопливый. Цифры стояли столбиками. Названия товаров, имена жертвователей, даты, расход на зерно, воск, масло, ткани, ремонт крыла, покупку саженцев, работу переписчиков.Она провела пальцем по строкам, и вдруг её накрыло почти смешное чувство.Ну конечно.Умерла от банана. Попала в монастырь. А теперь сидишь и проверяешь старинную бухгалтерию.«Мама бы сказала: зато работа всегда тебя найдёт».— Что? — спросила Беатриче, заметив, как у неё дрогнули губы.— Ничего. Просто думаю, что у меня отвратительно постоянная судьба.— Это будет нам полезно?— Если я начну смеяться — нет. Если продолжу читать — возможно.Она склонилась над книгой.Сначала всё казалось просто старым и скучным. Но скука для Ливии всегда была хорошим знаком: именно под ней обычно скрывались самые мерзкие сюрпризы. Она листала страницы, сличала даты, возвращалась назад, перебирала столбцы расходов и прихода, отмечала повторяющиеся руки.Беатриче сидела напротив. Тоже смотрела в записи, иногда подавала нужный свиток, иногда поясняла имя, иногда просто молчала.Молчание было рабочим. Не враждебным.— Здесь, — сказала Ливия через некоторое время, ткнув пальцем в строку. — Смотрите.Беатриче наклонилась ближе. От неё пахло ладаном, холодным воздухом сада и едва заметно — горькой лавандой.— Что именно?— Пожертвование на воск от семьи Маласпина. Три большие партии в течение зимы. А расход потом указан такой, будто вы свечами не молились, а стены обливали.— Мы раздавали часть бедным приходам.— Тогда где запись об этом отдельно?Беатриче замолчала.— Дальше, — сказала Ливия, перелистнув несколько страниц. — Масло. Здесь цифра выше, чем в прошлом году почти в полтора раза. Но кухня не расширялась, в лампах больше масла не появилось, а если бы вы начали массово жарить в кляре, Костанца уже была бы святой покровительницей праздника.На этот раз у Беатриче очень странно дрогнули губы.— Сестра Костанца кляр не знает.— И слава Богу. Иначе мне пришлось бы отбиваться от всего монастыря.Она снова уткнулась в книгу.Строка за строкой.Расход за расходом.Слишком похожие почерки в разных разделах.Незаметные на первый взгляд округления.И главное — разрывы. Там, где что-то должно было быть пояснено, стояли пустоты, замаскированные под привычную небрежность.— Умно, — пробормотала она.— Что?— Ваш вор — или лжец, или и то и другое — не жадный идиот. Он не тянул мешками. Он снимал понемногу. Так, чтобы монастырь не страдал сразу, а записи можно было объяснить “особым случаем”, “раздачей”, “ошибкой переписчика”.Беатриче сидела неподвижно.Ливия подняла глаза и увидела в её лице не только напряжение, но и боль. Не за деньги. За доверие.Да, матушка. Хуже всего не пропажа свечей. Хуже всего то, что кто-то здесь ел с вами за одним столом и врал, глядя в глаза.— Это Фьора, — тихо сказала Беатриче.Не вопрос.Утверждение, которое, видимо, давно стояло у неё в горле.Ливия медленно закрыла книгу.— Очень похоже.— Я сама ставила её над записями по маслу и тканям. Сама.— Значит, она долго знала, как у вас всё устроено.— Я доверяла ей.— Это обычно помогает ворам.Беатриче перевела на неё резкий взгляд.Ливия чуть пожала плечами.— Простите. Но вы же не хотите, чтобы я сейчас начала утешать вас красивыми словами? Я плохо умею.— Да, — сухо сказала аббатиса. — Это вы уже доказали.И всё же голос её был не злым. Скорее усталым. Очень человеческим. Что для Беатриче, как поняла Ливия, было почти откровением.Они просидели так ещё долго.Когда солнце поднялось выше и свет из окна переместился по столу, Ливия уже знала главное: книги можно отстоять, если поймать ложь в мелочах и показать, что общий объём запасов монастыря не соответствует раздутым расходам. Нужна опись. Нужны складские записи. Нужны реальные остатки. Нужны последние свитки, которые вела Фьора отдельно.И нужен кто-то, кто не станет хлопать глазами перед сероглазым красавцем с королевской печатью.— Он опасный, — сказала она вдруг, сама не ожидая, что произнесёт это вслух.— Кто? — спросила Беатриче.— Ваш уполномоченный.Аббатиса чуть приподняла бровь.— Уже решили?— Да. Он не самодовольный дурак. Он умный. И он не похож на человека, которому приятно выискивать грязь. Но если грязь есть — выкопает до камня.— На комплимент это не похоже.— Это уважение. Почти.— Вас что, впечатлила его внешность?Ливия подняла голову так резко, что коса скользнула по плечу.— Матушка!Беатриче смотрела на неё в упор.И — о чудо — в серых глазах её мелькнуло что-то похожее на тонкую сухую насмешку.Ливия возмущённо выдохнула.— Он слишком красив, чтобы ему верить. Это первое. Второе — у него глаза человека, который замечает, когда ты врёшь, ещё до того, как ты откроешь рот. И третье — он, кажется, уже решил, что я не та, за кого выгляжу.— А вы не та?Ливия встретила её взгляд и очень ровно ответила:— Я именно та, кто сейчас может помочь вам не утонуть.Беатриче молчала секунду, потом кивнула.— Продолжайте.И это «продолжайте» было уже совсем другим.Не приказом настоятельницы.Доверием союзницы, пусть и временной.Когда в дверь постучали, обе подняли головы.На пороге стоял сам синьор Адриано делла Ровере.Без плаща. В тёмном камзоле, перехваченном поясом. На солнце, падавшем из коридора, его волосы казались не просто чёрными, а с тёплым стальным отблеском. Он заполнил дверной проём целиком — высокий, спокойный, словно каменная статуя в дорогой ткани.И Ливия с досадой поняла, что вблизи он ещё красивее.Не слащаво. Не “ах, какой милый”. Нет. Именно так, как нравилось бы женщине, которая в жизни видела слишком много пустых красавчиков и теперь доверяла только лицам, на которых есть характер. У этого характер был. Причём тяжёлый.— Простите, если помешал, — сказал он.Голос его разлился по комнате негромко, но заполнил её почти физически.— Мы как раз закончили с первой книгой, — ответила Беатриче.Адриано перевёл взгляд на стол. На раскрытые записи. На Ливию. На чернила у неё на пальцах.— Вижу, сестра Ливия не только переставляет кухни.— У меня много скрытых достоинств, синьор, — сказала она, не поднимаясь.Его глаза чуть сузились.— Это угроза или обещание?— Смотря кто спрашивает.Беатриче выдохнула сквозь нос.— Сестра Ливия помогает мне сличать записи.— Не сомневаюсь, что делает это... оживлённо, — ответил он.Ливия всё же поднялась. Не потому, что так полагалось. А потому что сидя чувствовала себя слишком низко по отношению к нему, а ей это не нравилось.И да, он оказался высоким настолько, насколько показалось в саду. Она едва доставала ему до груди. Это было одновременно раздражающе и... интересно.Чёрт бы его побрал.Адриано заметил её движение. В серых глазах мелькнула короткая внимательность.— Вам лучше не стоять слишком близко к этим книгам, синьор, — сказала Ливия. — От них можно заразиться желанием думать.— Я рискну.Ну вот.Ещё и не тупой.Он подошёл к столу. Его рука — сильная, загорелая, с длинными пальцами, шрамом у основания большого пальца — легла на край книги. Ливия почему-то отметила этот шрам сразу. Мужчина с хорошими руками и следами старых опасностей. Очень хорошо. Просто замечательно. Судьба решила не экономить на искушениях.— Что вы нашли? — спросил он.Беатриче ответила первой:— Несоответствия в расходах по воску и маслу. Нам нужны остатки со складов и книги за прошлую осень.Адриано кивнул.— Покажете мне.Не вопрос.Опять приказ, завёрнутый в вежливость.Ливия опёрлась ладонями о стол.— Покажем. Но если вы будете читать так же быстро, как смотрите, нам придётся нести вам ещё и свечи на ночь.Он перевёл взгляд на неё.— А вы всегда так говорите с людьми, у которых полномочия вас разорить?— Только если считаю, что они предпочитают правду поклонному мычанию.На этот раз пауза вышла длиннее.Потом Адриано тихо сказал:— Интересное у вас представление о послушании, сестра Ливия.— Интересное у вас представление о женщинах, если вы до сих пор удивлены.Беатриче негромко стукнула пальцами по столу.— Довольно.Но в её голосе больше не было прежней ледяной угрозы. Скорее — усталое предупреждение двум людям, которые только что начали присматриваться друг к другу слишком остро.Адриано чуть наклонил голову.— Я жду книги через полчаса. И опись складов.— Получите, — сказала Беатриче.Он развернулся, но у дверей остановился и, не оборачиваясь, произнёс:— И да, сестра Ливия.— Да, синьор?Он всё же повернул голову. Серые глаза посмотрели на неё прямо, холодно и почему-то чуть внимательнее, чем следовало бы.— Постарайтесь сегодня не перестроить что-нибудь ещё. Мне хотелось бы сначала разобраться с тем, что уже изменилось.Ливия медленно улыбнулась.— Не обещаю.Когда дверь за ним закрылась, в комнате повисла тишина.Потом Беатриче очень медленно сказала:— Вы нарочно?— Что именно?— Всё.Ливия села обратно и потянула к себе следующую книгу.— Нет, матушка. Само выходит.И только перелистнув страницу, она позволила себе коротко, почти сердито улыбнуться.Потому что день, начавшийся с тревожного шёпота, становился всё интереснее.А это, при всех бедах, было для Ливии самым опасным видом удовольствия.