На высоте. книга 2

Глава 10

Гор

Связь ловила через раз, будто гора сама решала, дать мне слово или нет. Но перед тем как лечь, я всё-таки вытащил из кармана спутниковый модуль, дождался, пока мигнёт зелёный индикатор, и набрал короткий пост. На то, что я смогу что-то расписать подробней или загрузить фотографию, рассчитывать не приходилось, а ситуацию все же следовало зафиксировать.

«Поднялись выше. День был жёсткий. На переброске нашли оборванную линию. Карниз подо мной ушёл мгновенно. Если бы Кира не заметила… Впрочем, обойдёмся без драматизма, живы – значит, горы сегодня к нам милостивы. Странно другое: впереди нас шла только одна связка. Имена называть не буду, выводы делайте сами. Завтра двигаем дальше. Надеюсь, без сюрпризов».

Я перечитал. Текст вышел сухой и безэмоциональный, но меня полностью устраивал выбранный тон. Нажал «отправить», подержал устройство пару секунд, пока не удостоверился, что моя весточка опубликована. И как только это произошло, соединение оборвалось, будто его и не было. Вот и как тут не поверить в мистику?

Вернув модуль на место, я поерзал, устраиваясь поудобнее. В палатке было холодно. Конденсат на стенках превращался в ледяные бусины. Кира дремала в спальнике, я невольно прислушивался к ее дыханию. Оно успокаивало своей размеренностью.

– Что ты копаешься? – вдруг проснулась она.

– Отправил весточку, чтобы эта сука не думала, что ей все сойдет с рук.

– У нас нет доказательств, что это Магда, – как мантру повторила Кира.

– Будут… Я вот что хотел спросить… Как ты смотришь на то, чтобы немного изменить план?

– М-м-м?

– Я хочу выйти к четвертому лагерю.

– Сейчас? – изумилась Кира, приподнимаясь на локте.

– Не прямо сейчас, но раньше, чем мы планировали. Чтобы исключить опасность. Ведь если Магда двинет первой, покоя нам не будет.

Кира помолчала, то ли обдумывая мои слова, то ли прислушиваясь к себе.

– Я не против. Горы вроде бы к нам благосклонны. Нужно этим пользоваться.

Я усмехнулся: «Моя девочка!». Все она понимает.

– И погода хорошая, – добавил я.

– И время сэкономим, – подхватила Кира.

– Значит, решено. Пойду, поговорю с Ками…

Шерпа не спал – сидел у входа в свою палатку, попивая горячий чай из жестяной кружки, будто зная, что я приду, и какие приведу доводы. Выслушал меня внимательно, без единой эмоции на лице, кивнул:

– Гора сегодня добрая, – сказал он. – Если она зовёт идти – надо слушаться.

Не знаю, как это объяснить… Будучи до мозга костей материалистом, я уже давно уяснил, что здесь, в горах, жизнь текла совсем по другим законам. Так что, прислушавшись к зову гор, мы выдвинулись ещё до рассвета. Небо было чернильным, но странно прозрачным, словно звёзды висели ближе обычного. Снег за ночь подмерз, и идти было легко: мы почти не проваливались. Усталость давила на плечи, жгла мышцы, но если честно, я был готов к гораздо худшему.

Кира шла чуть позади, и хоть это было невозможно, казалось, что я слышал её ровное, упрямое дыхание. Мы почти не говорили, экономя силы и полностью отдаваясь процессу.

Часа через два небо над хребтом стало светлеть. С первыми лучами туман рассеялся, вышло бледное солнце, натурально подсвечивая нам дорогу. Шли бодро, хотя, казалось бы – силы были на исходе.

– Что за чертовщина? – пробормотал я, когда мы обогнули очередную ледовую стенку. – Это должно быть сложнее.

– Давай не будем жаловаться, – фыркнула Кира. – А то Нангушечка передумает.

Я обернулся. Она улыбалась – той самой особенной улыбкой, от которой у меня каждый раз болезненно сжималось в груди.

Нас ждал последний рывок до штурмового лагеря. А потом, после короткого отдыха, сам штурм. Мы шли и шли. Снег под ногами становился плотнее, а ветер окончательно стих. Гора будто сама подставляла нам свою огромную спину... Я много чего успел повидать, но такое со мной случилось впервые.

К четвёртому лагерю мы подошли почти на час раньше, чем я рассчитывал. И это тоже путало карты, потому что на штурм здесь обычно выходят ближе к полуночи, но мы не могли оставаться так долго в зоне смерти, и выдвинулись около девяти. Благо нам способствовала погода.

Уже на первых метрах ночного подъёма я понял, что усталость – не единственное, что прилипло к нам после последних суток. Было ещё что-то странное, тонкое, как электричество в воздухе. Ощущение, что сегодня перед тобой открыты вообще все пути.

А что если так и начинается горняшка? Мое слабое место как инструктора в том, что я никогда не переживал ее на собственной шкуре. Сотня восхождений, куча маршрутов, но организм ни разу меня не подводил. Великолепная генетика, как упрямо твердил мой первый напарник. Но теперь… Сейчас… Когда я чувствовал себя почти невесомым, когда ноги сами безошибочно нащупывали путь, когда грудь будто расширилась, готовая впустить в себя весь разреженный воздух Гималаев, я вдруг засомневался, что это нормально. И стал внимательно прислушиваться к своему дыханию. В конце концов, этот гиперконтроль стал не на шутку меня раздражать. Лучше уж один раз проверить, чем всю дорогу гадать, не поехала ли у меня крыша.

– Кир, – окликнул я её, притормаживая. – Подожди секунду.

Она остановилась, вонзила ледоруб в склон и обернулась.

– Что? – спросила, сдвигая маску.

Я вздохнул, смиряясь с тем, что мои слова прозвучат совсем не так уверенно и брутально, как мне бы того хотелось.

– Спроси у меня что-нибудь.

Кира моргнула, не сразу догадавшись, куда я клоню.

– Может, попробуем проверить сатурацию?

– Шутишь? Батарейки замерзли.

– Хорошо. Какой сегодня день?

– Среда.

– Где мы?

– Нанга-Парбат, северный склон, переход к четвертому лагерю.

– Как тебя зовут?

Я посмотрел на неё так, что она даже улыбнулась.

– Миша Горский.

– Ты меня любишь?

Говорить на такой высоте сложно. Соображать еще сложнее. Но у меня вроде получалось. До того, как она задала этот вопрос. Тут я завис, как дурак, шевеля губами. Прижал маску к носу. Сделал вдох. Кира хохотнула:

– Пойдем, все с тобой в порядке.

И мы пошли. Ноги гудели, дыхание резало горло, каждое движение требовало неимоверной отдачи. Со мной все было в порядке, да. Тест Киры это доказал. Но в голове у меня продолжал крутиться её вопрос, на который я так и не дал ответа.

Ты меня любишь?

Нет, она, конечно, свела все к шутке. На её месте я бы сделал так же – проверил бы напарника на критичность мышления через самую неудобную тему, которую только можно придумать. Все гениальное просто.

И всё же.

Почему я не смог отшутиться? Перевести разговор... Да что угодно! Мало ли способов?!

Я не растерялся, когда под ногами ушёл карниз. Не дрогнул, когда мы нашли перерезанную верёвку. Не моргнул, когда лавина грохнула по соседнему кулуару. Но этот вопрос выбил почву у меня из-под ног.

Наверное, я просто не хотел отвлекаться на чувства. Одно дело вести за собой постороннего, и совсем другое – человека, которому отдано твое сердце. Я не мог признаться в этом. Даже себе. Не то что ей в этом, господи боже, признаться.

На привале я рухнул на рюкзак, запрокинул голову. Звёзды висели низко, почти касаясь хребта. Кира присела рядом, сняла перчатку и машинально провела по рукояти своего ледоруба. Очень медленно, почти ласково. Было что-то правильное, почти священное в том, как она это сделала. Я вспомнил, с какой придирчивостью его выбирал, долго подбирая угол наклона клюва и тот самый баланс, как параноил, чтобы сталь была идеальной. Видеть теперь её пальцы на ней было невыносимо приятно.

– Нельзя рассиживаться. Нужно подниматься, – ругался Ками. Я кивнул и медленно поднялся. До вершины оставалось всего ничего – метров двести. Но на такой высоте… Да, я уже говорил, что каждый метр запросто мог стать непреодолимым. Впрочем, на Нанга-Парбат нам везло. Как истинный джентльмен, я пропустил Киру вперед. Из-за того, что мы вышли раньше обычного, пика достигли затемно. Зачекинились. Оставили флажки. Сделали фото и короткий ролик. Пейзаж за спинами неплохо угадывался. Вопросов к нам быть не могло…

А потом началось самое сложное – обратная дорога. Все, кто хоть раз поднимался выше восьми тысяч, знают, что большинство трагедий происходит как раз на спуске. Сил совсем нет, и воли – на донышке.

Мы шли медленно, очень медленно. Снег под ногами посерел, стал рыхлым, а ветер будто решил оторваться за все время, что его не было. Он толкал вперед, рвал рюкзаки, бросал в лицо ледяную крошку… Кира шла чуть впереди, и я следил за каждым её движением. Усталость сжимала клешнями, но эта удивительная женщина держалась, демонстрируя небывалую силу духа.

А потом тропа резко выровнялась, и тишина, которая держала нас последние полчаса, вдруг разорвалась эхом голосов. Мы с Кирой услышали их одновременно. Но только через пару минут из тумана проступили яркие куртки выдвинувшейся на штурм группы. Магду я узнал сразу. Как назло, сошлись мы на узком участке, где было не разойтись красиво. Первой остановилась Магда. Подняла взгляд – такой безмятежный, что я почти поверил, что в обрыве веревки ее вины не было. Мы пропустили их вперёд. Шерпы позади нас потеснились. Ветер ощетинился, метнул в лица снег. И в этой вихрящейся белой каше я вдруг подумал, что Бог не Тимошка, да... Нам, в отличие от Магды, погода благоволила.

Мы спускались дальше, уже не переговариваясь. Все силы уходили на то, чтобы не потерять ритм. Когда внизу, сквозь снежный сухой туман, начали проступать ровные ряды палаток штурмового лагеря, меня накрыла волна того облегчения, о котором не принято говорить. Кира держалась рядом. Не глядя на нее, я всё равно ощущал её присутствие…

В штурмовой лагерь мы вошли победителями. Ками, который спустился чуть раньше, помог снять рюкзаки и напоил нас с Кирой горячим чаем. Ох, вам не передать, какой это был кайф! Мы пили маленькими глотками кипяток с изрядной долей фармы. И было это кисло, где-то даже противно, но организм благодарил за каждую каплю влаги и полезных микроэлементов. Чай расползался по телу, возвращая в мышцы силу.

– Через двадцать минут начинаем спускаться, – сказал Ками. – Шторм будет к вечеру. Надо успеть в третий лагерь.

– Шторм? А как же Магда?

Ками пожал плечами, что означало, должно быть: «А хрен ее знает, глупая баба».

Мы с Кирой переглянулись.

– Даже не думай, – оборвал ее мысли я, считывая их так легко, будто обладал телепатией.

– Но она же…

– Профессионал, который в состоянии оценить свои силы.

Понимая, что я прав, и что оставаться для нас в штурмовом лагере и дальше – настоящее самоубийство, не говоря о том, чтобы выдвинуться вверх, Кира кивнула и вскользь коснулась моих пальцев.

– Тогда спускаемся.

Мы собрались. Я застегнул её пуховку на одну лишнюю кнопку, она поправила мне маску. Простые движения, в которых вдруг оказалось больше нежности, чем в любых словах.

За пределами палатки выл ветер. Злые, быстрые порывы хватали за капюшоны, пытались сбить с ног. Небо темнело, и солнечной подсветки, которая вела нас утром, больше не было. Побыв добренькой, гора возвращала себе прежний характер.

Мы осторожно двинулись вниз. Кира держалась хорошо. Лучше, чем многие мужчины, с которыми я ходил. Я чувствовал одновременно и гордость за нее, и тревогу. По пути нам дважды пришлось останавливаться, пережидая, пока порыв ветра стихнет. Один раз меня качнуло так, что я встал на оба ледоруба, вцепившись в склон. Кира прижалась к стене рядом. И может, потому, что я чувствовал ее рядом, страха не было. Только упрямство. Только желание жить.

Когда внизу, наконец, показались огни третьего лагеря, я сначала было подумал, что это мираж. Но чем ниже мы опускались, тем ярче проступило из мглы несколько крошечных оранжевых пятен.

Мы вошли в лагерь уже в наступающих сумерках. Шум ветра сменился звуками человеческой жизни: треска примуса, глухих смешков. Этот хаос казался почти домашним.

Кира сняла маску. На щеках выступили две полоски инея. Она выдохнула:

– Вот теперь можно и расслабиться.

Но где там… Покой нам только снился.