На высоте. книга 2

Глава 21

Кира

Я согласилась с ним только потому, что спорить на такой высоте – себе дороже. Теряешь время, силы, кислород, остатки здравого смысла. И ещё потому, что я слишком хорошо знала Горского… Он ни за что бы не остановился, если бы мог идти. А мне нужно было, чтобы он двигался. Хоть куда-то. Хоть вниз. Нет. Не хоть… Вниз! Прочь из зоны смерти.

– Хорошо, – сказала я. Голос мой прозвучал чужим. Плоским. – Ты уверен, что сможешь спуститься?

Ками бросил на меня быстрый взгляд. В его глазах не было одобрения, но было понимание, что сейчас мы все делаем вид, будто у нас есть выбор, хотя выбора давно уже не осталось.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Верёвка натянулась, и в этот момент я ощутила, как внутри меня что-то отрывается и остаётся там, рядом с Горским, на узкой ледяной полке.

Дальше я шла механически. Как на Гашербрумах, как на Броуд-Пике, лишь сейчас понимая, сколько раз ноги сами меня несли... Только в этот раз алгоритм засбоил. Потому что каждый мой вдох на самом деле был про него. И поэтому каждый шаг прочь ощущался предательством.

Я пыталась себя убедить: он взрослый. Он профессионал. Он знает, что делает. У него рация, таблетки и кислород. У него опыт такой, что мне и не снился. И всё равно я то и дело оборачивалась. Плевать, что на каждый поворот головы уходили остатки силы.

Гор стоял ниже, опираясь на ледоруб. В ярком костюме, такой заметный на белом фоне... Он поднял руку. Я с облегчением прикрыла глаза и заставила себя идти дальше, мысленно командуя и ему – иди! Иди, пожалуйста, Гор, сейчас же!

Десять шагов.

Я оглянулась снова.

Он вроде бы немного спустился. Или мне показалось. На такой высоте мозг врёт чаще, чем всякие проходимцы на первом свидании. Дорисовывает ту картинку, которую тебе выгодней видеть. Убеждает тебя, что всё под контролем, чтобы ты не сошла с ума.

Я сглотнула. Во рту был вкус металла и чего-то горького. Я попыталась сосредоточиться на восхождении. На том, что мне осталось… сколько? Двести метров? Сто пятьдесят? Смешная цифра. Смешная – на бумаге. Несмешная, когда каждый метр отдаляет тебя от любимого.

«Если сейчас повернёшь, ты все испортишь», – сказала я себе.

И тут же добавила: «Если не повернёшь, никогда себя не простишь».

Я снова оглянулась.

Кажется, с тех пор, как я на него смотрела в последний раз, Миша не сдвинулся ни на миллиметр. Я стиснула зубы. Занесла подаренный Горским ледоруб, стараясь сосредоточиться на последних метрах. Но тут же зачем-то оглянулась снова. И вот тогда я отчетливо поняла. Он медлил вовсе не потому, что собирался с силами, а потому что ему нечего было собирать. Тупо нечего.

Сердце подпрыгнуло, больно ударяясь о ребра. Накатила паника, которой я не имела права поддаться. Я прикрыла глаза, заставляя себя быть Кирой, которая умеет держать голову холодной в любой ситуации. Кирой, которая способна взять на себя ответственность за любой решение. И плевать, что на это скажет весь мир. Плевать, что на это скажет даже сам Горский!

Меня шатнуло. Я остановилась, опираясь на палку. В ушах шипело, будто кто-то крутил ручку старого радио в попытке найти в потоке шума желаемую волну.

Я посмотрела вверх. До вершины оставалось всего ничего, если мерять в метрах. Но на их преодоление могло уйти два, три часа… Тогда как, вполне возможно, чуть ниже счет шел на минуты. Я в последний раз посмотрела на вершину, прощаясь с мечтой. Закрывая для себя эту страницу. Кажется, навсегда.

И снова оглянулась.

Гор… не шевелился.

Я моргнула. Потом ещё раз. Фигура в ярком костюме оставалась такой же. Неподвижной. Я физически всем своим нутром почувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Из груди словно выдернули крепёж, и всё посыпалось.

– Ками, – сказала я хрипло, не узнавая свой голос. – Стойте.

– Да? – он повернулся резко.

– Мы спускаемся.

К счастью, мой золотой шерпа не стал спорить. Хотя для него это тоже было делом престижа. Ах, сколько хороших людей я повстречала здесь! Сколько познала счастья, несмотря ни на что!

Мы осторожно развернулись и стали спускаться. Казалось, я даже с закрытыми глазами его найду… Почувствую. Где-то метров через сто я обнаружила, что Горский тоже начал спускаться. По телу прокатилась волна облегчения. Возможно, все было не так плохо, как мне подумалось. Но в любом случае у меня и мысли не было снова пойти на штурм. Все что я хотела – дойти до Гора. Который, я чувствовала, шел из последних сил.

Мишу мы нагнали лишь через пару часов. Я подошла вплотную. Без сил опустилась в снег.

– Миш… – выдохнула я. – Эй.

Он поднял голову. Хлопнул глазами. Растер грудь. Я поняла, что он просто не может вздохнуть. И, разумеется, опять запаниковала.

– Миш, что? Кислород кончился?

Я наклонилась к нему, положив ладонь на грудь. Через ткань почувствовав, как отчаянно она ходит туда-сюда в борьбе за жизнь.

– У него отек. Или пневмония, – прошептал Пемба. Я кивнула.

– Будем тебя спускать. Гор, слышишь?! Ты должен идти. Здесь нельзя оставаться.

Горский поднялся на дрожащих ногах. Хлопнул по карману. Я догадалась, что нужно сделать. Сорвала зубами перчатку. Достала таблетки и выдавила на ладонь сразу три штуки. Миша махнул – еще. Хотелось возразить, но я подавила этот порыв. Он лучше знал, в каком находится состоянии. И если такая конская доза ему требовалась для того, чтобы поддержать себя в вертикальном положении... Что ж. Я протянула ему таблетки, отдала остатки чая. Горский закинулся фармой и как робот шагнул вниз. Не оглядываясь на вершину, сосредоточенный на выживании. Я тоже не оглядывалась и ни о чем не жалела, безмолвно умоляя К2 о том, чтобы она дала нам спуститься.

Без лишних слов мы сразу же двинулись вниз. Здесь любые разговоры были роскошью, на которую у нас не было ни времени, ни ресурса. Ками шёл первым, прокладывая путь, Пемба держался рядом с Горским, я шла сбоку, чуть ниже, готовая в любой момент подхватить, подставить плечо, принять на себя часть веса. Верёвка натянулась, став тем самым волоском, на котором держались наши жизни.

Рацию я достала на ходу. Пальцы не слушались, кнопки казались одинаковыми, словно издевались. Я выдохнула, заставляя себя лишний раз не суетиться и не психовать.

– Команда Маховой, база К2… Начинаем экстренный спуск. Приём, – голос мой дрожал, но слова были чёткими.

Ответ пришёл не сразу. На таких высотах связь – капризная тварь. Когда сквозь треск помех пробилась человеческая речь, я испытала почти физическое облегчение.

– Приняли. Что у вас?

– Подозрение на отёк лёгких. Один участник. Высота около… – я бросила быстрый взгляд на часы и трекер, – …семи восемьсот. Мы попытаемся его спустить. Но времени в обрез. Погода портится. Нам нужна эвакуация.

Там, внизу, помолчали. А потом спокойно, в том состоянии, что я была, показалось, даже бесчувственно, ответили:

– Вас понял. Прием. Для вертолёта вам нужно спуститься минимум до шести тысяч двухсот. Ниже – лучше. Следите за погодой. Мы держим канал открытым.

Шесть двести. Эти цифры повисли в воздухе как приговор. До этой отметки – ад. Долгий, холодный, выматывающий ад, в котором нельзя остановиться, нельзя лечь, нельзя дать телу сделать то, чего оно просит больше всего – выключиться.

Ветер снова усилился. Сначала незаметно, как если бы просто хотел напомнить нам о себе. Но со временем его порывы стали нарастать, едва не сбивая с ног. Пошел крупный лохматый снег, хлопья липли к очкам, таяли на коже и тут же замерзали снова. Я чувствовала, как холод подбирается к пальцам, к носу, к щекам. Мы замерзали. Не спасало даже движение.

Гор падал. Вставал. И снова шел. Это было почти чудо. Он двигался на каком-то внутреннем упрямстве и, конечно же, на таблетках. Дыхание его было рваным, слышным даже сквозь ветер. Иногда он останавливался, наклонялся, упирался руками в колени. Я тут же оказывалась рядом.

– Дыши. Медленно. Со мной, – говорила я, считая вслух, сама не зная, помогает ли это ему или мне.

– Иди вперед.

– Нет.

– Иди!

Я упрямо качала головой. Хотя шерпам я дала указание спускаться и спасать свою жизнь. Ребята сказали, что нам вполне по силам спуститься вместе.

Метель накрыла нас внезапно. В какой-то момент окружающий мир исчез вместе с имеющимися в нем ориентирами. Стало белым-бело. Небо, склон, горизонт – всё слилось в одно. Видимость упала почти до нуля. Ками остановился, поднял руку.

– Быстро, – крикнул он. – Пока можем идти!

Мы шли, спотыкаясь, цепляясь кошками за лёд, за спрессованный снег и собственную волю к жизни. Я уже не чувствовала ног. Тело стало чем-то абстрактным, набором функций, которые ещё работали, но уже без моего участия. Я думала только об одном: вниз. Ещё метр. Ещё шаг. Ещё вдох.

Гору стало хуже. Я видела это по тому, как замедлялись его движения, как плечи поднимались всё выше, словно для каждого следующего вдоха ему требовалось все больше усилий.

– Ками, он без сил. Может, заночуем?

– Наш шанс – вертолет. Он не переживет холодной ночевки.

И мы шли. Метр за метром. Тащили его на себе, по очереди меняясь. А где можно было – просто тянули волоком.

– Не спи, – повторяла я. – Слышишь? Только не спи.

Он отвечал. Кивал. Иногда бормотал что-то бессвязное. Каждый раз, когда голос его становился тише, внутри меня всё сжималось.

Хорошие новости пришли, когда мы их уже и не ждали.

– Вертолёт готов. Окно закрывается. Вам нужно выйти на площадку ниже ледопада. Мы вас видим по трекеру. Двигайтесь.

Ниже ледопада. Эти слова прозвучали как спасение и как новая угроза одновременно. Но выбирать не приходилось.

Мы вышли на относительно пологий участок, где ветер был чуть слабее. Я увидела это первой – тень. Сначала показалось, что это игра света. Потом сквозь завывания ветра послышался звук. Низкий, нарастающий, такой знакомый и такой желанный.

– Кира… – прошептал Гор.

– Я слышу, – сказала я, и у меня перехватило горло. – Это за нами.

Вертолёт появился из белой каши внезапно, как галлюцинация. Огромный, шумный, невозможный здесь, на этой высоте – сам факт того, что ему удалось прилететь настолько оперативно, был настоящим чудом. Огромная машина зависла, борясь с потоками воздуха, сбрасывая снег вниз, обнажая лёд.

Нас накрыла волна горячего ветра. Я закрыла лицо, прижалась к Гору, удерживая, чтобы того не сбило с ног. Ками и Пемба работали быстро и четко, словно каждый день принимали участие в подобных спасательных операциях. Может, для них это и правда было привычно.

Гора неохотно отпускала нас. Ветер рвал одежду, снег летел в глаза, но машина держалась.

Когда Мишу начали поднимать, я вдруг поняла, что всё это время находилась в чудовищном напряжении. И только сейчас позволила себе выдохнуть. Колени подкосились. Я бы упала, если бы Ками не подхватил меня под локоть.

– Всё, – сказал он тихо. – Теперь всё.

Я поднялась в вертолёт сразу за Мишей. Шум оглушал, тело дрожало от холода и адреналина. Гора осталась внизу – огромная, равнодушная, красивая и жестокая.

Я посмотрела на Горского. Он лежал, закрыв глаза, и дышал рвано-рвано. Я взяла его за руку, сжала ее изо всех сил.

– Все позади, мой хороший. Ты только держись, – прошептала, утыкаясь лбом в его бок. По щекам текли горячие слезы. И не было им ни конца ни края. Будто все льды во мне растаяли, выпуская боль и страх. Надежду и сомнения.

Я никогда раньше не видела его таким. Гор всегда был для меня чем-то монументальным. Несокрушимым, как горы, которые мы покидал. А сейчас… Сейчас мое представление о нем рушилось. Мне предстояло уяснить, что он уязвим, как и все смертные, и что я в любой момент могу его потерять. Это казалось немыслимым. Но Миша уходил на моих глазах. И мне казалось, что он натурально исчезнет, растворится в этом шуме, в этом холоде, в этом серо-белом аду.

Всю дорогу до госпиталя я ревела, захлёбываясь слезами, которые тут же замерзали на щеках. Мне было плевать, как я выгляжу. Плевать, кто это видит. Во мне не осталось ничего, кроме животного ужаса – страха его потерять.

– Гор, пожалуйста… – шептала я, понимая, что все напрасно. – Слышишь меня? Посмотри, пожалуйста, открой глазки.

Он поднимал отяжелевшие веки. Иногда мог сфокусироваться, чаще – нет. И каждый раз, когда взгляд его мутнел, я чувствовала, как внутри меня что-то рвётся, трескается, ломается окончательно. Я умирала в те секунды вместе с ним.