Не отпускай меня...

19

На следующий день я все делала на автомате: резала, тушила, жарила, пекла. Папа запросил к новогоднему столу фаршированную щуку и салат с грибами, а Алиса — слоенный торт. В другой раз я бы выкладывалась со всей душой, я люблю готовить, особенно что-то необычное, праздничное. Люблю радовать. Но сегодня я двигалась как заводная кукла: руки делали, а мысли и душа были далеко отсюда. Как еще ничего не сожгла, не пересолила — не знаю.

Алиса мне, конечно, помогала, но пока она мало что умеет. Мы с папой ее всегда берегли и домашними хлопотами не нагружали. А когда я уехала в Москву, к нам три-четыре раза в неделю стала приходить женщина — та же, что давно уже ходит к Ивану Федоровичу. У соседа она выполняла всю домашнюю работу. А у нас — только готовила в мое отсутствие.

К одиннадцати вечера мы накрыли в гостиной стол.

Иван Федорович тоже праздновал с нами. Принес отцу коньяк, нам — по коробке конфет. В общем-то, он почти все праздники отмечает с нами уже несколько лет, но в этот раз он почему-то угнетал меня одним своим видом. Впрочем, к чему кривить душой? Ведь очень даже понятно, почему. Из-за Асиного солдата…

Папа с Иваном Федоровичем потихоньку цедили коньяк и вели размеренную беседу, поглядывая то на часы, то на телевизор в ожидании полуночи. Мы с Алисой и вовсе молчали.

Папа вдруг всполошился:

— Ой! Уже без пяти! Шампанское! Заболтались и не налили шампанское…

— Да ну эту кислятину, Паша, — наморщил нос Иван Федорович.

— Пригубить все равно надо, — возразил ему папа, разливая в хрустальные бокалы по чуть-чуть. Буквально с наперсток. — Традиция! Вот так…

Только Алисе налили сок. Затем папа замер с бокалом в руке, устремив ждущий взгляд в телевизор. Наконец на экране появился Ельцин с новогодним обращением. И как только он закончил, начали бить куранты.

На последнем ударе папа поднял свой бокал и пробасил:

— С Новым тысяча девятьсот девяносто шестым годом! Ура-а-а!

Заиграл гимн, и папа с Иваном Федоровичем торжественно поднялись. Мы тоже, конечно, встали. Я даже вымучила из себя улыбку и пару дежурных фраз.

А потом мы с Алисой отсели на диван смотреть «Голубой огонек». Все равно папа с соседом завели разговор о своем. Алиса смотрела увлеченно, даже некоторым тихонько подпевала. Она очень любит концерты. Я же пялилась в телевизор как баран на новые ворота. И в конце концов снова забылась и ушла в себя.

— Зоя, тебе почистить мандаринку? — коснулась моей руки Алиса.

— А? Что? Нет, спасибо, — улыбнулась ей.

Алиса убежала на кухню.

— Доча! — крикнул ей вдогонку папа. — Принеси нам еще бутылочку коньяка.

— Тебе же нельзя! — вернулась в гостиную Алиса.

— Один раз можно!

Она посмотрела на меня вопросительно, и я жестом показала: делай, как просит. Ему и правда пить врачи не рекомендуют, но он уже хорошо поддал, и теперь его так просто не остановить. Только разбуянится.

Со страдальческим видом она принесла им коньяк и уселась со мной рядом, забыв про свой мандарин.

Пока папа разливал, Иван Федорович что-то ему рассказывал. Я не вслушивалась, но вдруг отчетливо уловила «Гаранин».

Это же Аськин солдат Леша!

Стараясь не выдавать своего интереса, я сразу напрягла слух и теперь жадно ловила каждое слово. Вдруг он скажет, что с ним.

Он и сказал…

— … да, Паш, погиб… Понимаю, что ты зол на него. Я и сам зол... как ни крути, а он тут покуролесил. Но, черт возьми, молодой же пацан… жалко его... И мать его жалко… Представь, на новый год получить похоронку…

Внутри у меня всё оборвалось. Погиб?! Как погиб? Нет! Пожалуйста, нет!

— И когда это случилось?

— В начале декабря. Но сообщили нам только на днях. Так, мол, и так, младший сержант Гаранин погиб, выполняя боевое задание... — Иван Федорович издал протяжный вздох. — Такие вот дела, Паша.

Цепенея от ужаса, я зажала ладонью рот. Мне казалось, что все мои внутренности в одну секунду застыли, покрылись ледяной колючей и хрусткой коркой и не могут больше нормально функционировать. И следом потихоньку умираю я сама...

— Самое нелепое, был же такой засранец и шалопай, а поди ж ты погиб героем, — продолжал Кирсанов. — Думаю, к награде потом представят… посмертно…

— Что? Серьезно — героем? И что он такого сделал?

— Спас шестерых бойцов и командира ценой своей жизни. Так-то вот.

Папа недоверчиво хмыкнул.

— Там как было? Зачистка района шла… неподалеку от Грозного… И тут их группа нарвалась на обстрел боевиков из окон разрушенного здания милиции. Там окна были забраны решетками, а второй выход завален. Командир приказал нашим штурмовать здание. К тому же на открытой улице их бы просто перебили. Боевики попали в ловушку, но зато по численности их оказалось в два, а то и в три раза больше наших. И оснащены под завязку. Кого-то из них положили, но оставшиеся открыли шквальный огонь. Во время боя ранили командира и вот его, Гаранина. Мальчишка велел своим уходить и уносить командира, а сам закрыл собой выход и отстреливался до последнего патрона… А когда осталась одна граната, видимо, подпустил боевиков к себе поближе и выдернул чеку... Был взрыв, все погибли...