Не отпускай меня...

34

Ночь была пыткой! Сначала я лежала в темноте, почти не дыша, и боялась даже пошевелиться. Прислушивалась к его дыханию и ждала, когда он уснет, чтобы самой хоть мало-мальски расслабиться. А он всё никак не засыпал, вздыхал, ворочался. Но это еще полбеды.

Из-за сильного волнения у меня вдруг стало крутить и распирать в животе. Так у меня порой бывает, когда я на нервах, но сейчас это было настолько не вовремя, что хуже представить невозможно. Господи, я вздохнуть-то стеснялась, а тут вдруг в ночной тишине раздалось утробное у-у-у-у и следом какое-то бульканье. Я изо всех сил напрягала мышцы живота, сжимала его руками, но он урчал на все лады. Я измучилась вся. И боялась, что во сне еще сильнее оконфужусь, и это будет катастрофа. Вот и не спала всю ночь.

Однако уже на рассвете, когда темноту разбавил серый предутренний свет, я сама не заметила, как уснула. Как будто отключилась буквально на миг, а в следующую секунду открыла глаза и уже день. В окно льется солнце. И в комнате я одна. На полу тоже пусто.

Я посмотрела на часы и подскочила. Половина первого! Ужас какой! Это же надо так долго проспать!

Быстро заправила кровать, оделась, причесалась, заплела косу и вышла в большую комнату. Надежда Ивановна штопала армейские штаны Алексея, а его самого в доме не было. Где он, спросить я постеснялась.

— О, Зоенька, доброе утро, улыбнулась мне она.

— Доброе утро... то есть день уже... Я что-то сегодня разоспалась, — смущенно пробормотала я.

— Ой, да и ничего, дело-то молодое. Иди позавтракай, там Лёша пожарил картошку. Мы уже поели.

— Спасибо, я не хочу...

— Ну ты что? Как это? Завтракать нужно. Ты и у нас такая худенькая. Зоенька, погоди, — Надежда Ивановна отложила шитье, посмотрела на меня внимательно. — Скажи, у вас все в порядке с Лешей? Я знаю, он иногда бывает грубоват. Он тебя чем-то обидел? Ты скажи. Я с ним поговорю.

— Нет, нет, все хорошо. Ни о чем говорить не надо. Я поем.

Я умылась, почистила зубы. Потом положила себе в тарелку из сковороды немного жареной картошки, уже подостывшей. И прошла к столу. Но едва присела, как пришел Алексей. В руках он держал трехлитровую банку с молоком.

— О, проснулась наконец. Ну ты спать, конечно, — хмыкнул он.

Я потупила глаза. Думает, наверное, что я тут каждый день до обеда дрыхну. Еще и завтрак сам готовил...

— Мам, — позвал он. — Тут Колян молоко принес. Парное. Будешь?

— Ой, с удовольствием, — отозвалась из комнаты Надежда Ивановна.

Он достал стакан, налил ей и отнес.

— А ты будешь? — спросил неожиданно и меня.

Я зачем-то кивнула, от неожиданности, наверное, потому что молоко с детства не люблю. Он и для меня налил в стакан. И вместо того, чтобы просто поставить на стол, протянул мне. Я, помедлив, взяла. И все-таки осмелилась поднять на него глаза. Всего на миг, потому что тут же встретила его взгляд, пристальный, изучающий, и не выдержала. Снова уставилась в свою тарелку.

Он наклонился, нависнув надо мной, и тихо, но насмешливо произнес:

— Расслабься. Это всего лишь молоко. Можешь...

Он вдруг замолчал на полуслове.

— Это что? — спросил он резко изменившимся тоном. Взял мою руку, слегка приподнял и отпустил.

Я не сразу поняла, что он про кольцо.

— Мне его Надежда Ивановна подарила, — залепетала я, смутившись так, будто я его прикарманила. Я не хотела брать, но…

— Ну охренеть, — процедил он зло и ушел. А я вдруг сильно расстроилась. Как будто едва наметившееся потепление между нами тут же пошло прахом из-за этого кольца.

Полдня я стряпала пироги. Разные: с толченной картошкой, с яйцом и луком, с грушевым повидлом. Целый таз получился.

Алексей работал во дворе пару раз я подходила к окну и видела его. Он то пилил, то строгал, то приколачивал к тротуару новые доски вместо прогнивших и сломанных. Сегодня он ходил даже без тросточки. Правда, прихрамывал, но совсем слегка, почти незаметно. А от моих пирогов он отказался. Я выходила на крыльцо, звала. А он, даже не взглянув в мою сторону, небрежно бросил, что не хочет.

Из-за кольца, что ли, он так злится?

Около пяти, когда жара спала, Алексей предложил Надежде Ивановне вывести ее во двор.

— Пойдем, мам, на улицу, посидишь хоть на солнышке, косточки погреешь. А то из дома не выходишь совсем.

Она обрадовалась. Стала подниматься с кресла и опрокинула коробку с швейными принадлежностями. Разноцветные катушки с нитками, булавки, пуговицы рассыпались по всему полу.

— Ой, беда, какая же я неловкая, — сокрушалась она.

— Ничего страшного, я всё уберу, — зашла я в большую комнату.

Он закинул ее руку себе на плечо, а сам обхватил Надежду Ивановну за талию. И осторожно двинулся к дверям.

Когда они ушли, я собрала всё с пола, сложила обратно в коробку и открыла нижний шкафчик под сервантом, где, как мне помнилось, хранился швейный набор. В этом же шкафчике обнаружилось еще много всего. Стопки оплаченных квитанций, стянутые резинкой, старые календарики, ручки, карандаши, исписанные тетради, значки и коробка, из-под обуви. Я на время ее достала, чтобы не мешалась. Убрала швейный набор и всё остальное разложила аккуратно, но коробка вдруг выпала у меня из рук и раскрылась. Из нее веером выпали письма.

Я присела на пол, стала их складывать, но случайно зацепилась взглядом за верхние строчки одного из писем.

«Мама, не грусти, до дембеля осталось совсем мало. Скоро увидимся. Я тоже очень соскучился по тебе. А Любке скажи, что я на нее давно не злюсь, но между нами всё кончено. Прошло уже всё. Так что пусть зря меня не ждет. К тому же я встретил другую...».

— Ты что тут делаешь? — раздалось совсем рядом.

Я вздрогнула. Господи, нет! Но это был Алексей. Он стоял прямо за спиной и прекрасно всё видел.

Полыхая от стыда, я торопливо сложила письмо и убрала его вместе с другими в коробку. А затем поднялась с пола ни жива ни мертва.

— Я случайно... Я убирала...

— Читать чужие письма у тебя называется убирала? — он меня буквально сжигал взглядом.

— Я правда не хотела. Коробка выпала, раскрылась, и я случайно... Прости, пожалуйста.

Наверное, никогда в жизни я не хотела настолько сильно провалиться сквозь землю, как в этот момент. Лицо, шею, уши жгло огнем. Какой стыд!

Он злился. Гораздо сильнее, чем из-за кольца. Я это прямо нутром чувствовала. Смотрел на меня, крепко сжав челюсти. И глаза его сейчас казались совершенно черными. Опасно черными. Как два пистолетных дула. А я на мушке.

Не знаю, что он хотел сказать сразу, явно что-то малоприятное, однако сдержался. Выдохнув шумно, он произнес:

— Давай кое-что проясним. Я благодарен тебе за мать. За то, что ты для нее сделала. Я это ценю. Поэтому ты можешь жить здесь столько, сколько нужно. Но в мою жизнь не лезь. Я тебя не трогаю, а ты не суй нос в мои дела, поняла? При матери делаем вид, пока я не придумаю, как твою басню разрулить.

Он забрал у меня коробку с письмами и сунул ее в верхний шкаф стенки. Потом взял с кресла платок Надежды Ивановны и вышел из дома.

К вечеру растопили баню. Первыми, в самый жар, пошли Алексей с Николаем. Спустя час оба сидели на крыльце, распаренные докрасна, и потихоньку остывали. А затем пошли мы с Надеждой Ивановной.

Баня у них была маленькая, совсем не такая, какую себе отгрохал Кирсанов. В ней был тесный предбанник, где мы обе разделись, и сама парилка. Тоже довольно тесная.

Я помогла Надежде Ивановне устроиться на полке.

— Зоенька, поддай немножко жару, — попросила она.

Я плеснула воды. Угли сразу зашипели, и повалил пар. Стало совсем жарко. Сам воздух был настолько горячим, что, казалось, обжигал дыхательные пути. Я взяла веник, смочила и прошлась по спине Надежды Ивановны раз-другой. А потом у меня закружилась голова. Я старалась дышать глубже, но в глазах стремительно темнело, а бревенчатые стены стали крениться то вправо, то влево.

— Что-то мне нехорошо, — то ли сказала я, то ли хотела сказать. А потом стало совсем темно. В последний момент я услышала словно из глубины крик Надежды Ивановны, но вскоре и он стих...