Одержимость Тамерлана

Глава 2

Переступаю порог дома — и замираю.

Внутри ещё более впечатляюще, чем снаружи. Потолки высокие, метра четыре, а может, и все пять, с деревянными балками, потемневшими от времени. Стены побелены, но на них висят ковры — настоящие, ручной работы, с затейливыми узорами, которые притягивают взгляд. Мебель массивная, из тёмного дерева — резной комод, широкий стол, низкий диван с множеством подушек.

И запахи. Господи, эти запахи.

Вдыхаю глубоко, и в лёгкие врывается целый букет ароматов. Специи — острые, пряные, незнакомые, от которых слегка щекочет в носу. Свежий хлеб — тёплый, дрожжевой, только что из печи. Что-то цветочное — может жасмин? И ещё что-то сладкое, медовое, которое заставляет живот предательски заурчать.

Не успеваю сделать и двух шагов, как Патимат налетает на меня.

Буквально налетает — как маленький уютный ураган в национальном платье. Обхватывает меня руками, прижимает к себе так крепко, что на мгновение перехватывает дыхание. Пахнет от неё ванилью, корицей и чем-то домашним, уютным.

Ох, красавица какая! — причитает она, отстраняясь и хватая меня за плечи, чтобы лучше рассмотреть. — Тамерлан, ты смотри, какие глаза! Как небо после дождя! Серо-голубые, да? И волосы какие! Шёлк!

Она трогает мой пучок, и я инстинктивно отклоняюсь, не привыкшая к такому тактильному контакту с незнакомыми людьми.

— Мама, не смущай гостью, — раздаётся голос Тамерлана за спиной, и в нём слышится смесь усталости и нежности. — Она с дороги, устала.

Оборачиваюсь. Он стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и наблюдает за сценой с лёгкой усмешкой. Но в глазах — тепло, когда он смотрит на мать.

— Что ты говоришь! — отмахивается Патимат. — Какая усталость! Молодая, здоровая! Сейчас в комнату отведу, отдохнёт там. Пойдём, дочка, пойдём!

Она хватает меня за руку — её ладонь тёплая, мягкая, в муке — и тащит к лестнице. Я едва

успеваю оглянуться на Тамерлана. Он качает головой, но улыбается.

— Не сопротивляйся, — говорит он. — Бесполезно.

Патимат тянет меня вверх по лестнице. Ступени скрипят под ногами, перила под рукой гладкие, отполированные десятилетиями прикосновений. На стенах — фотографии в рамках. Семейные. Чёрно-белые, старые, и цветные, более современные. Вижу молодого Тамерлана в военной форме, с автоматом в руках. Суровый взгляд, сжатые губы, но та же ямочка на щеке, когда он чуть улыбается в кадр.

Останавливаюсь, чтобы рассмотреть получше, но Патимат не даёт задерживаться.

— Потом посмотришь! Сейчас отдыхать надо!

Поднимаемся на второй этаж. Коридор широкий, с несколькими дверями. Патимат открывает одну из них, и я вхожу в комнату.

Замираю на пороге.

Большая. Очень большая. Окна широкие, в два ряда, выходят в сад. Свет льётся потоками, золотой, тёплый, предзакатный. Кровать огромная, с резным изголовьем, завалена подушками — большими, маленькими, круглыми, квадратными, в ярких наволочках с национальными узорами. У окна — плетёное кресло-качалка, накрытое пледом. В углу — шкаф из тёмного дерева, тоже резной, с зеркальными дверцами. На полу — ковёр, толстый, мягкий, в который утопают ноги.

Чисто. Пахнет свежестью, лавандой, чистым бельём.

— Вот, — Патимат распахивает руки, демонстрируя комнату. — Здесь будешь жить. Удобно?

Очень, — выдыхаю я, всё ещё ошеломлённая. — Спасибо. Но правда, я не хотела создавать вам неудобства...

— Какие неудобства! — она снова всплёскивает руками. — Ты гостья! У нас гость — от Бога.

Уважать надо, беречь. Вот, ванная, — она открывает дверь, показывая небольшую, но современную ванную комнату с душевой кабиной. — Полотенца свежие на полке. Шампунь, мыло — всё есть.

Если ещё что надо — говори, принесу.

— Спасибо, это... это очень щедро с вашей стороны.

Ничего щедрого, она машет рукой. — Обычное дело. Отдыхай, дочка. Умойся, переоденься. Ужин в семь. Мужчины с поля вернутся, вместе поедим.

Она направляется к двери, потом оборачивается.

— А ты красивая, — говорит она мягко. — Тамерлану понравишься.

И подмигивает.

Я открываю рот, чтобы возразить, сказать, что я здесь по работе, что никаких "понравится" быть не может, но она уже вышла, закрыв дверь за собой.

Остаюсь стоять посреди комнаты, не зная, что делать.

Достаю телефон. Три палочки сигнала. Хотя бы связь есть. Набираю номер Магомеда — того самого, который должен был меня встретить, но спихнул на брата.

Он берёт трубку после третьего гудка.

— Валерия Сергеевна! — голос бодрый, радостный, будто он искренне рад слышать меня.

Добрались? Всё нормально? Тамерлан встретил?

— Встретил, — цежу я сквозь зубы, стараясь не повышать голос. — Магомед Абдулович, у меня к вам вопрос. Почему я сейчас нахожусь не в отеле "Жемчужина Каспия", как было оговорено, а в частном доме вашего отца?

Пауза. Слышу, как он откашливается.

Ой, простите, Валерия Сергеевна! Забыл предупредить! Проблемы у них там были, в отеле этом. Санобработку проводили, номера все закрыты. Звонят, извиняются. Я думаю — что делать?

Вы же приезжаете! Тамерлан и говорит — давай к нам, места много, комфортно. Я согласился.

Надеюсь, вы не против?

Не против?! шиплю я в трубку. — Это совершенно неподходящие условия для деловых

переговоров! Я не могу жить в доме моего потенциального делового партнера! Это нарушение всех этических норм!

Почему же нарушение?

— он искренне удивлён. — Наоборот! Так даже лучше! Завтра приеду, привезу все документы, спокойно всё обсудим. На свежем воздухе, в хорошей обстановке.

Чай попьём, поговорим. Лучше, чем в душном офисе, поверьте!

Хочу возразить, объяснить, что это не "лучше", что это странно и неуместно, но он уже

бормочет что-то про срочные дела и отключается.

Смотрю на телефон в руке, потом швыряю его на кровать с такой силой, что он подпрыгивает на мягком одеяле.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Опускаюсь на край кровати, обхватываю голову руками. Может, это не так страшно? Может, я паникую зря? Один день. Максимум два. Завтра приедет Магомед, обсудим условия, подпишем бумаги, и я улечу обратно в Москву. В свой привычный мир, где всё понятно и предсказуемо.

Встаю, иду к окну. Отодвигаю лёгкую занавеску. За окном — сад. Персиковые деревья, усыпанные плодами. Виноградные лозы, вьющиеся по деревянной беседке. Розовые кусты. Где-то вдалеке слышно блеяние овец. Горы на горизонте окрашиваются в розово-золотой цвет заходящего солнца.

Красиво. До неприличия красиво.

Но это не моя история. Не моя жизнь.

Решаю принять душ. Иду в ванную, включаю воду. Она горячая, с хорошим напором. Стягиваю с себя липкую от пота блузку, брюки, бельё. Встаю под струи, закрываю глаза,

вода смывает усталость. Смывает пыль дороги, напряжение, раздражение. Стою так минут десять, просто наслаждаясь ощущением чистоты.

Потом выхожу, вытираюсь пушистым полотенцем, которое пахнет свежестью и солнцем.

Рассматриваю себя в запотевшем зеркале. Мокрые волосы прилипли к плечам. Кожа порозовела от горячей воды. Выгляжу... живой. Не той строгой бледной бизнес-леди из московского офиса, а просто женщиной.

Вытираю зеркало ладонью, смотрю на своё отражение.

"Всего два дня, — напоминаю я себе. — Максимум два".

Иду обратно в комнату, открываю чемодан...

Стоп! Мой чемодан уже здесь? Откуда, черт возьми?

Опасливо смотрю на дверь.

То есть... Пока я плескалась в душе, кто-то просто зашёл сюда и поставил чемодан.

Дайте угадаю — кто!

Достаю лёгкое летнее платье — бежевое, до колен, с коротким рукавчиком. Скромное, ничего вызывающего. Надеваю, заплетаю влажные волосы в косу. Минимум макияжа — чуть блеска на губах, капля туши.

Смотрю на часы. Без десяти семь. Пора спускаться.

Выхожу из комнаты, иду по коридору. Слышу голоса снизу

— мужские, низкие, громкие.

Женский — Патимат, что-то весело рассказывает. Звон посуды. Запах еды, такой интенсивный, что желудок снова урчит.

Спускаюсь по лестнице, держась за перила. Ступаю осторожно — босиком, не надела тапочки, и ноги скользят по гладкому дереву.

Захожу в большую комнату, которая, видимо, служит и гостиной, и столовой. Посередине огромный стол, за которым могут поместиться человек двадцать. Сейчас он накрыт — белая скатерть, блюда, тарелки, стаканы.

И еда.

Боже мой, столько еды.

Горы плова, из которого поднимается пар. Шашлык на больших плоских тарелках — мясо румяное, поджаристое, пахнущее дымом и специями. Овощи — помидоры, огурцы, зелень — горками на мисках. Свежий хлеб — круглый, с хрустящей корочкой, разрезанный на куски. Соусы в маленьких пиалах. Кувшины с чем-то, что выглядит как компот.

Патимат суетится вокруг стола, раскладывает, поправляет. Она переоделась — теперь на ней другое платье, более нарядное, с вышивкой

Во главе стола сидит мужчина.

Старший. Седовласый. С бородой, аккуратно подстриженной, с проседью. Лицо изборождено морщинами, но это морщины силы, характера, прожитой жизни. Глаза тёмные, зоркие, оценивающие. Спина прямая. Плечи широкие. В молодости он, должно быть, был так же внушителен, как его сын.

Отец. Абдул. Глава семьи.

Он поднимает взгляд, замечает меня. Встаёт — медленно, с достоинством, но без усилия.

Высокий. Очень высокий. Метр девяносто пять, не меньше.

— Валерия, — произносит он, и в его голосе — густой кавказский акцент, но слова чёткие,

понятные. — Добро пожаловать в наш дом. Проходи, садись.

Он протягивает руку, и я подхожу, пожимаю её. Его ладонь огромная, покрытая старческими пятнами, но хватка крепкая.

— Спасибо за гостеприимство, — говорю я, стараясь улыбнуться.

Моя жена говорит, ты красавица, — продолжает он, разглядывая меня внимательно.

— Она не ошибается. Глаза хорошие. Умные.

Я краснею, не зная, что ответить на такую прямоту.

— Тамерлан! — кричит Патимат куда-то вглубь дома. — Иди, гостья спустилась!

Слышу шаги. Тяжёлые, уверенные. Он выходит из соседней комнаты, и я снова ловлю себя на том, что смотрю слишком откровенно.

Он переоделся. Белая рубашка, накрахмаленная, с закатанными до локтей рукавами. Чёрные брюки, облегающие мускулистые бёдра. Волосы влажные, слегка взьерошенные — только что из душа.

Он замечает меня, и взгляд скользит с головы до ног. Задерживается на секунду дольше, чем нужно. В глазах вспыхивает что-то, что заставляет моё сердце пропустить удар.

Отдохнула? — спрашивает он, подходя.

Да, — киваю я, отводя взгляд. — Спасибо. Комната очень удобная.

— Хорошо, — он останавливается рядом, и я чувствую его тепло, его присутствие всем телом.

Познакомься с отцом официально. Отец, это Валерия. Юрист из Москвы. Будет работать с Магомедом над контрактом.

Абдул кивает.

Садись, говорит он, указывая на место справа от себя. — Будем ужинать.

Сажусь на указанное место. Тамерлан садится напротив, и я чувствую его взгляд на себе, хотя не поднимаю глаз.

Патимат начинает накладывать еду. На мою тарелку отправляется гора плова, три куска шашлыка, овощи, хлеб. Я смотрю на всё это и понимаю, что не съем и половины.

Спасибо, но это слишком много, — пытаюсь я возразить.

— Много? — Патимат смотрит на меня с искренним недоумением. — Это нормальная порция!

Ешь, ешь, не стесняйся!

Но я правда не съем столько...

Почему не съешь? Что, не вкусно? — в её голосе появляются обиженные нотки.

Нет-нет, я уверена, что очень вкусно! Просто я не привыкла к таким большим порциям, в Москве...

В Москве, — перебивает она, качая головой, одним кофе питаются, небось? По три

зёрнышка на обед? Посмотри на себя — кожа да кости! Мужчине такую и в руки взять страшно, сломается!

Я чувствую, как краска заливает щёки. Тамерлан негромко усмехается, и я бросаю на него быстрый взгляд. Он смотрит на меня с откровенной насмешкой.

— Не спорь, — говорит он тихо, наклоняясь через стол.

— Всё равно проиграешь. Мама сила природы. Против неё не устоишь.

Абдул произносит что-то на местном языке — благословение, решаю я. Потом берёт хлеб, отламывает кусок, макает в соус, отправляет в рот. Это сигнал — можно есть.

Беру вилку, пробую плов. И... Господи. Это невероятно. Рис рассыпчатый, пропитанный специями, с кусочками мяса, которое тает во рту. Морковь сладкая, с лёгкой остротой. Я жую, закрываю глаза, наслаждаясь вкусом.

Вкусно? — спрашивает Патимат с надеждой.

— Очень, — признаюсь я честно. — Это лучший плов, который я пробовала.

Она расцветает.

— Ешь, ешь больше! Вот шашлык попробуй, я сама мариновала!

Ужин длится вечность. Едим, разговариваем — вернее, Патимат и Абдул разговаривают, задают мне вопросы. Откуда я, сколько лет, чем занимаюсь, есть ли семья. Я отвечаю, стараясь быть вежливой, но чувствую себя на допросе.

Тамерлан молчит большую часть времени. Ест неторопливо, размеренно. Иногда бросает на меня взгляды, которые я ловлю краем глаза.

Когда ужин наконец заканчивается, мужчины встают из-за стола.

— Пойдём на веранду, — говорит Абдул сыну. — Кальян покурим.

Тамерлан кивает, следует за отцом.

А Патимат хватает меня за руку.

Пойдём, посуду помоем! Что? — я растерянно смотрю на неё. — Но у вас же есть посудомойка...

Есть, — соглашается она. — Но я люблю руками. Так душевнее. Пойдём, поговорим,

познакомимся!

И она тащит меня на кухню, не давая возразить.

Кухня оказывается огромной — чуть ли не больше моей московской квартиры. Плита газовая, с шестью конфорками. Духовка размером с небольшой автомобиль. Рабочие поверхности из камня, заставленные банками со специями, масло в бутылках, связки сушёных трав под потолком.

И гора посуды в раковине. Огромная, пугающая гора.

Патимат закатывает рукава, открывает кран, из которого с шумом льётся вода. Протягивает мне фартук.

— Надевай. А то платье испачкаешь.

Я послушно надеваю фартук — цветастый, явно сшитый вручную, пахнущий стиральным

порошком и чем-то домашним. Подхожу к раковине, беру губку.

Мы моем молча минуту, может, две. Я тру тарелку, концентрируясь на движениях, пытаюсь не думать о том, как нелепа эта ситуация. Я, главный юрист крупной компании, стою на чужой кухне горах Дагестана и мою посуду.

— Так, — Патимат нарушает тишину, — расскажи мне о себе, дочка. Ты замужем?

Вот. Я ждала этого вопроса.

HeT,отвечаю коротко, надеясь, что тема закроется.

Но Патимат не из тех, кто сдаётся легко.

Жених есть? — продолжает она, с интересом глядя на меня. Нет. Совсем? — её глаза расширяются. — Даже кавалера никакого? HeT,повторяю я, чувствуя, как начинаю раздражаться. — Никого нет.

Она ахает, прижимая мокрую руку к груди, оставляя влажное пятно на платье.

Но почему?! Ты же красивая! Умная! Работаешь! У тебя, наверное, мужчины очередями

стоят!

Усмехаюсь горько.

— В Москве мужчины другие. Либо им нужна мамочка, которая будет их обслуживать, либо красивая кукла, которую можно показывать друзьям. Нормальных не встречала.

— Эх. — она качает головой.

— город. Портит людей город. Здесь у нас всё проще. Мужчина — он мужчина. Сильный, работящий, семью защищает. Женщина — хранительница очага. Всё правильно, как Аллах велел.

Я молчу, не желая спорить о гендерных ролях с женщиной, для которой традиционный уклад.

Но Патимат чувствует моё молчание.

Ты не согласна?.спрашивает она мягко. — Думаешь, по-другому надо?

Вздыхаю.

— Я думаю, каждый человек должен жить так, как ему удобно. Если женщина хочет быть дома, растить детей — прекрасно. Если хочет работать, строить карьеру — тоже хорошо.

Она задумывается, вытирая большую кастрюлю

— Может, ты и права, — говорит она наконец. — Времена меняются. Мои дочери — у меня три дочери есть, все замужем, далеко живут — они тоже работают. Учителя, врач, одна даже бизнес свой открыла. Но мужей уважают, детей растят. Можно и то, и другое, если голова на плечах есть.

Я киваю, удивлённая её мудростью.

Мы моем посуду ещё минут двадцать. Патимат рассказывает о семье — о муже Абдуле, который в молодости был лихим джигитом, объездил пол-Союза, потом вернулся в родные горы. О детях — четверо сыновей, три дочери. О том, как строили этот дом, как растили сады, как переживали трудные времена

Я слушаю, и понемногу расслабляюсь. Есть в её голосе что-то успокаивающее, убаюкивающее.

Она не давит, не навязывает, просто рассказывает, делится теплом.

Когда последняя тарелка вымыта и поставлена сушиться, Патимат вытирает руки полотенцем и поворачивается ко мне.

— Ты хорошая девочка, — говорит она, и в её глазах — искренность. — Умная, воспитанная.

Тамерлану понравишься.

Я замираю, держа в руках мокрую губку.

— Патимат, я здесь по работе, — говорю я медленно, чётко. — Только по работе. Не для... не

для этого.

Она улыбается — лукаво, по-женски.

— Аллах решит. Может, работа. А может, судьба. Кто знает?

И, не дожидаясь моего ответа, выходит из кухни, оставляя меня стоять с колотящимся сердцем и странным ощущением в груди.

Стягиваю фартук, вешаю на крючок. Выхожу из кухни, иду к выходу. Мне нужен воздух. Срочно.

Открываю дверь, выхожу на крыльцо.

Вечер. Солнце уже село за горы, но небо ещё светлое — розовато-фиолетовое, с первыми проступающими звёздами. Воздух прохладный, свежий, пахнущий хвоей, цветами и дымом. Где-то вдалеке слышно пение цикад — монотонное, убаюкивающее

Спускаюсь с крыльца, иду по дорожке, вымощенной камнем. Босые ноги ступают по

прохладной поверхности, и это ощущение приятное, заземляющее.

Останавливаюсь у края сада, смотрю на горы. Они темнеют на фоне неба, становятся чёрными силуэтами, зубчатыми, величественными

— Не спится?

Голос за спиной заставляет вздрогнуть. Оборачиваюсь.

Тамерлан стоит в нескольких шагах, держа в руках два стакана. Пар поднимается от них лёгкими струйками.

— Просто... душно. Захотелось подышать.

Он подходит ближе, протягивает мне стакан.

— Чай. Мятный. Мама сказала, тебе понравится.

Беру стакан, и наши пальцы на мгновение соприкасаются. Электричество пробегает по коже, и я резко отдёргиваю руку.

Он замечает. Усмехается, но ничего не говорит.

Подношу стакан к губам, делаю глоток. Чай горячий, сладкий, с сильным ароматом мяты.

Вкусно.

— Спасибо, — говорю я тихо

Мы стоим молча, попивая чай. Стоим рядом, но не вместе. Каждый в своих мыслях. Но тишина не давит, не требует заполнения словами. Она... комфортная.

Завтра покажу тебе сады, говорит Тамерлан наконец, не глядя на меня, продолжая

смотреть на горы.

— Увидишь, откуда будут фрукты для вашего контракта. Какое качество, как

выращиваем, как храним.

— Это необязательно, — начинаю я.

— Я могу просто посмотреть документы, сертификаты...

Обязательно, — обрывает он, и в голосе появляются жёсткие нотки. — Ты должна увидеть своими глазами. Понять, с кем имеешь дело. Что мы не какие-то перекупщики, которые впаривают гнилые яблоки.

Я поворачиваюсь к нему.

Я не думала...

Думала, — перебивает он, и теперь смотрит прямо на меня. — Вижу по глазам. Ты сюда приехала с мыслью: "Какие-то кавказцы в горах, сейчас попытаются меня обмануть, впарить плохой товар". Так?

Я открываю рот, чтобы возразить, но понимаю — он прав. Именно такие мысли были у меня в Москве перед вылетом.

Может быть, — признаюсь я тихо. — Немного.

Вот именно, он делает шаг ближе, и я чувствую его запах — острый, мужской,

дурманящий. — Но ты ошибаешься. Мы честные люди, Валерия. Наше слово — закон. Если обещаем поставить тонну персиков первого сорта — поставим тонну лучших персиков.

Не на килограмм меньше, не сортом хуже. Именно то, что обещали. Понимаешь?

Он стоит так близко, что я вижу золотистые вкрапления в его тёмных глазах. Вижу щетину на щеках и подбородке, от которой хочется провести пальцами, проверить, колючая ли. Вижу, как движется кадык, когда он сглатывает.

Моё сердце бешено колотится. Рот пересыхает.

— Понимаю, — выдавливаю я, и голос звучит слишком хрипло.

Он смотрит на меня долго — изучает, оценивает, словно пытается прочитать мысли. Потом отступает на шаг, разрывая это опасное, электризующее напряжение между нами.

— Хорошо, — говорит он, и голос снова становится спокойным, обыденным. — Завтра с утра

поедем. Оденься удобно — джинсы, кроссовки. Будем много ходить.

— Хорошо.

Спокойной ночи, Валерия, — он допивает чай, ставит стакан на перила крыльца и

направляется к дому.

Я смотрю ему вслед — на широкую спину, на то, как рубашка натягивается на мышцах, когда он двигается. На уверенную походку. На то, как он открывает дверь и исчезает внутри, не оглядываясь.

А я остаюсь стоять в темнеющем саду, держа в руках остывающий чай, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

"Это просто командировка, — напоминаю я себе. — Два дня, максимум три. Потом я улечу

домой, и всё вернётся на круги своя"

Но почему-то эта мысль больше не успокаивает.

Допиваю чай — он уже остыл, стал горьковатым. Иду обратно в дом, поднимаюсь по лестнице.

Коридор погружён в полумрак, только в конце горит ночник. Захожу в свою комнату, закрываю дверь.

Подхожу к окну, распахиваю его настежь. Ночной воздух врывается внутрь — прохладный, насыщенный ароматами. Стою так, глядя на звёзды.

Их так много. Тысячи, миллионы. Млечный путь тянется через всё небо светящейся дорогой. В Москве я забыла, что небо может быть таким.

Где-то внизу открывается дверь. Слышу голоса — мужские, низкие. Тамерлан и его отец.

Говорят на своём языке, гортанные звуки, которые я не понимаю, но в которых есть какая-то своя музыка.

Потом тишина.

Ложусь на кровать, не раздеваясь. Закрываю глаза. Пытаюсь уснуть.

Но сон не идёт. Мозг прокручивает события дня — аэропорт, встречу с Тамерланом, дорогу, ужин, разговор с Патимат, тот момент на крыльце, когда он стоял так близко...

Открываю глаза, смотрю в потолок.

"Два дня, — повторяю я себе как мантру. — Всего два дня".

Но что-то внутри подсказывает — два дня могут изменить всё.

Переворачиваюсь на бок, зарываюсь лицом в подушку, которая пахнет лавандой и солнцем.

И проваливаюсь в беспокойный сон, где тёмные глаза смотрят на меня с такой

интенсивностью, что перехватывает дыхание.