Одержимость Тамерлана

Глава 3

Меня вырывает из сна звук, от которого хочется зареветь от бессилия.

Петух. Чёртов петух орёт так, будто объявляет о начале Армагеддона.

Кукареку-у-у-у! — раздаётся прямо под окном, пронзительно, режуще, настойчиво.

Простонав, накрываю голову подушкой, пытаясь заглушить этот кошмар. Но петух явно не из тех, кто сдаётся. Он орёт снова, и снова, и снова... с упорством.

Заткнись, — бормочу я в подушку. — Пожалуйста, заткнись.

Кукареку-у-у!

Сдаюсь. Откидываю подушку, открываю глаза. Солнце уже пробивается сквозь занавески, яркое, настойчивое, утреннее. Тянусь к телефону на тумбочке. Пять утра. Пять чёртовых утра.

В Москве я в это время ещё сплю, завернувшись в одеяло, наслаждаясь последними часами перед будильником. Здесь же...

Кукареку-у-у!

AAA-PPP

Встаю, босиком иду к окну, распахиваю его. Свежий утренний воздух врывается в комнату прохладный, пахнущий росой, травой и какой-то дурманящей свежестью гор. Внизу, во дворе, важно расхаживает петух — огромный, рыжий, с гордо поднятой головой и переливающимся ХВОСТОМ.

Петух поворачивает голову, смотрит на меня одним глазом, словно оценивает, и снова:

Кукареку-у-у!

— Ладно, ты победил, — вздыхаю я. — Я встала.

Закрываю окно, иду в ванную. Умываюсь холодной водой, пытаясь окончательно проснуться

Смотрю на своё отражение в зеркале — волосы растрёпаны, тушь размазалась (забыла смыть вчера), лицо помятое. Выгляжу не очень...

После душа окончательно просыпаюсь.

Одежда... что надеть? Тамерлан говорил, что-то удобное.

Копаюсь в чемодане. Я не рассчитывала на прогулки на природе, у меня тут всё деловое. Оо, вот есть шорты. Джинсовые, короткие. Ещё свободная белая футболка и белые мокасины.

Надеваю, смотрю на себя в зеркало. Шорты, может, слишком короткие? Но других удобных нет.

Ладно, пусть будет так.

Спускаюсь вниз по лестнице. С первого этажа доносятся голоса, звон посуды, запахи...

— боже, эти запахи.

Жареное. Что-то сладкое. Кофе. Свежий хлеб. Пряности. Всё смешивается в букет, от которого живот предательски урчит.

Захожу на кухню — и замираю...

Патимат стоит у плиты, колдует над огромной сковородой, на которой шипит яичница. Много яичницы. Штук на десять человек, не меньше. Она напевает что-то себе под нос, помешивает подсыпает специи.

Абдул сидит за столом с газетой в руках, медленно потягивает кофе из маленькой чашки.

Читает, не поднимая глаз, но я чувствую — он заметил моё появление.

А Тамерлан.

Господи.

Он стоит у открытой двери, которая ведёт во двор. Без футболки. В одних спортивных штанах, сидящих низко на бёдрах. Весь мокрый от пота — капли стекают по шее, по плечам, по спине, по этому невероятному торсу, на котором каждая мышца выписана так чётко, будто его лепил скульптор.

Пресс. Шесть кубиков. Нет, восемь. Чётко очерченные, разделённые бороздками, по которым стекает пот. Грудь широкая, мощная, покрытая лёгкой тёмной порослью. Плечи, руки... эти руки могут поднять машину, кажется.

Он наклоняется, берёт бутылку с водой, запрокидывает голову, пьёт. Кадык движется, когда он глотает. Вода течёт по подбородку, стекает на грудь, и я не могу оторвать взгляд.

Затем он выпрямляется, проводит рукой по лицу, стирая воду, и поворачивается.

Видит меня.

На его губах появляется усмешка — медленная, мужская, знающая.

Он заметил. Заметил, что я пялилась. Чёрт.

Доброе утро, Валерия, — говорит он, и голос хриплый, чуть задыхающийся после пробежки.

Хорошо спала?

Сглатываю, пытаясь вернуть способность говорить. Пока петух не разбудил,

— выдавливаю я, стараясь смотреть ему в глаза, а не на грудь. Не на пресс. Не на эту дорожку волос, уходящую под пояс штанов...

Патимат оборачивается, смеётся.

А, Рустам! Наш боец!

она машет лопаткой. — Всегда в пять утра горло дерёт. Каждое утро. Часы можно сверять.

— Можно его как-нибудь... заткнуть? — спрашиваю я, и сама слышу страдание в голосе.

Тамерлан усмехается, делает шаг внутрь кухни, и я чувствую исходящий от него жар, пот, этот мужской запах, от которого кружится голова.

Зарезать можно, — предлагает он невозмутимо, беря полотенце и вытирая лицо, шею,

грудь. — На обед. Хороший шашлык получится.

Я моргаю, не понимая, шутит он или говорит серьёзно.

Вы... серьёзно? А что? — он вешает полотенце на спинку стула. — Петух старый. Всё равно скоро на суп пойдёт. Может, сегодня его день.

Абдул хмыкает, не отрывая взгляда от газеты.

Не слушай его, дочка. Шутит. Этого петуха жена бережёт как зеницу ока. Говорит, голос у него хороший.

— Хороший, — бормочу я. — Замечательный. Прямо соловей.

Патимат смеётся, подходит, берёт меня за плечи, разворачивает к столу.

— Садись, садись! Завтракать будем! Ты наверное голодная! — она усаживает меня на стул, и я покорно сажусь

— Вообще-то...

Но она уже накладывает на тарелку гору яичницы. Добавляет помидоры, огурцы, зелень, отрезает огромный кусок хлеба, кладёт рядом. Наливает чай в стакан — крепкий, тёмный, ароматный.

Ешь, не стесняйся!

Тамерлан садится напротив меня, и теперь он в футболке — тёмно-серой, облегающей, всё ещё влажной кое-где. Волосы мокрые, приглажены назад. Он берёт хлеб, отрывает кусок, макает в яичницу на своей тарелке, отправляет в рот.

Жуёт, глядя на меня. Не отводит взгляда.

Я концентрируюсь на своей тарелке. Беру вилку, пробую яичницу. Вкусно. Очень вкусно — с травами, специями, чуть острая.

Сегодня поедем в сады, — говорит Тамерлан, запивая еду чаем. — Возьми что-нибудь с

длинным рукавом. Солнце сильное, обгоришь.

— У меня нет ничего с длинным рукавом, кроме блузок.

Он встаёт, выходит из кухни. Возвращается через минуту с рубашкой — лёгкой, хлопковой, в клетку.

— На. Моя, но тебе подойдёт. Рукава закатаешь.

Беру рубашку. Она пахнет им — этим дурманящим мужским запахом, стиральным порошком и чем-то ещё, чего не могу определить. Прижимаю к лицу на секунду, вдыхаю, потом спохватываюсь и быстро опускаю.

Он заметил. Усмешка стала шире.

Спасибо, — бормочу я.

Доедаем завтрак. Патимат суетится, подкладывает ещё, хотя я уже сыта. Абдул складывает газету, встаёт, кладёт руку на плечо сына.

Покажи ей всё как следует. Пусть видит — мы серьёзные люди. Покажу, — кивает Тамерлан.

Поднимаюсь в комнату, чтобы примерить его рубашку поверх футболки. На самом деле мне нужна минутка…. чтобы придти в себя.

Находится рядом с Тамерланом... трудно.

Смотрю на себя в зеркало. Рубашка огромная — рукава свисают ниже пальцев, подол почти до середины бёдер. Закатываю рукава, застёгиваю пару пуговиц. Смотрю в зеркало. Выгляжу... странно. Но удобно.

Спускаюсь. Тамерлан ждёт у машины, уже в чистой чёрной футболке и джинсах. Видит меня в своей рубашке, и что-то вспыхивает в его глазах. Что-то тёмное, будто собственническое. Ну или мне показалось...

— Хорошо смотрится на тебе, — говорит он низко.

Рядом с ним дар речи пропадает.

Сажусь в машину, пристёгиваюсь. Он заводит двигатель, и мы выезжаем со двора.

Едем вверх, в горы. Дорога петляет, поднимается, открывая виды, от которых перехватывает дыхание. Зелёные долины, залитые солнцем. Снежные пики вдали, белые, сверкающие. Реки в ущельях — бурлящие, пенящиеся, шумящие так громко, что слышно даже в закрытой машине.

Красиво, — вырывается у меня, и я не могу оторвать взгляда от окна.

— У нас тут рай, — говорит Тамерлан, и в голосе слышится гордость. — Природа даёт всё

воду, землю, солнце. Поэтому фрукты такие. Лучше не найдёшь нигде.

Мы приезжаем к садам, и я выхожу из машины, оглядываюсь — и замираю.

Сады. Огромные. Бесконечные. Ряды за рядами деревьев, усыпанных плодами. Персики- розовые, румяные, наливные. Абрикосы золотистые, будто светящиеся изнутри. Яблоки красные, зелёные, жёлтые.

Воздух наполнен сладким ароматом спелых фруктов, таким интенсивным, что кружится голова.

Пчёлы жужжат, перелетая с дерева на дерево. Где-то вдали слышны голоса — рабочие собирают урожай, складывают в ящики, грузят на грузовики.

— Пойдём, — Тамерлан кладёт руку на мою спину, направляя между рядами. — Покажу.

Мы идём, и он рассказывает. О сортах, о том, когда какие деревья сажали, как ухаживают, как определяют зрелость. Говорит увлечённо, со знанием дела, и я понимаю — это не просто бизнес для него. Это жизнь.

Останавливаемся у персикового дерева, ветки которого гнутся под тяжестью плодов.

Прижимаюсь спиной к стволу, невольно прячась от палящего солнца.

— Попробуй, — Тамерлан срывает персик, протягивает мне.

Мужчина тоже шагнул в тенёк, и между нами теперь слишком мало свободного пространство.

Тяжело сглотнув, беру из его руки. Тот тяжёлый, тёплый от солнца, бархатистый. Подношу к лицу, вдыхаю — аромат такой сладкий, такой насыщенный, что слюнки текут.

Кусаю.

И... Господи.

Сок брызжет, течёт по подбородку, по пальцам. Мякоть тает во рту — сладкая, сочная, ароматная. Это не похоже ни на один персик, который я ела в жизни. Это... это нечто невероятное.

Закрываю глаза, наслаждаюсь вкусом. Откусываю ещё раз. Ещё.

Когда открываю глаза, Тамерлан смотрит на меня. Пристально. Взгляд тёмный, голодный. Он следит за тем, как я ем, как облизываю губы, как вытираю сок с подбородка рукой.

Вкусно? — спрашивает он, и голос хриплый. Невероятно, — выдыхаю я. — Это лучший персик, который я пробовала.

Он усмехается, достаёт из кармана платок, протягивает мне.

Вытри. Вся в соке.

Беру платок, вытираю подбородок, руки. Он белый, из хлопка, пахнущий свежестью.

Возвращаю ему, но он качает головой.

— Оставь. Ещё пригодится.

Мы продолжаем идти. Он показывает холодильные камеры, где хранятся фрукты перед отправкой. Упаковочные линии, где их моют, сортируют, укладывают в ящики. Грузовики, готовые к отправке.

Всё чисто. Современно. Профессионально. Никаких "кавказцев с гнилыми яблоками". Это серьёзное производство, вложения, труд.

Впечатлена? — спрашивает Тамерлан, когда мы возвращаемся к машине.

Очень, — признаюсь я честно. — Не ожидала такого масштаба. Думала... ну, небольшое

семейное дело.

Семейное — да, — кивает он. — Но не небольшое. Мы работаем двадцать лет. Магомед голова. Думает, планирует, договаривается. Я — руки. Делаю, контролирую, решаю проблемы.

Вместе — сила

Садимся в машину. Я пристёгиваюсь, и тут понимаю, что мне интересно.

— А ты всю жизнь здесь? — спрашиваю. — Учился где-то?

Он заводит машину, выезжает на дорогу.

Школа здесь, в ауле. Потом хотел в университет, но отец сказал — сначала армия.

Настоящий мужчина должен служить. Пошёл в ВДВ.

Десантные войска, — изумляюсь почему-то.

Ага, — усмехается он. — Два года... мм… приключений. Прыгал с парашютом, ползал по

грязи, получал по морде от сержанта, таскал автомат, спал по четыре часа в сутки. Но... это сделало меня. Понимаешь? До армии был мальчиком. После — стал мужчиной.

Смотрю на его профиль. Сильная челюсть, прямой нос, эти брови, сросшиеся на переносице.

Да, мальчиком его не назовёшь.

А ты? — он бросает на меня быстрый взгляд. — МГУ, наверное?

Да. Юридический факультет. Потом магистратура в Питере. Умная, значит, — кивает он.

— Красивая и умная. Опасное сочетание.

Чувствую, как вспыхивают щеки.

Почему опасное? Потому что такую сложно завоевать. Не купишь цветами и комплиментами. Нужно чем-то большим.

Я не знаю, что ответить, поэтому молчу, глядя в окно.

На обратном пути он сворачивает с дороги, останавливается у небольшой поляны, в центре которой бьёт родник. Вода течёт из расщелины в скале, падает в каменную чашу, журчит, переливается.

Пойдём, — говорит Тамерлан, выходя из машины.

Следую за ним. Он подходит к роднику, наклоняется, набирает воду в ладони, пьёт. Потом набирает снова, протягивает мне.

— Пей. Это лучшая вода в мире.

Наклоняюсь, пью из его ладоней. Вода ледяная, обжигающе холодная, с лёгким минеральным привкусом. Чистая. Вкусная.

Хорошая, — соглашаюсь я, вытирая губы.

— Сюда молодожёны приезжают, — говорит он, облокачиваясь на машину, скрестив руки на груди. — Традиция. Если вместе попьют из этого родника — брак будет крепким. Говорят, вода эта свяшенная.

Красивая традиция, — улыбаюсь я. Ты веришь в традиции? Смотря какие.

Он смотрит на меня долго, изучающе.

— А в любовь? Веришь?

Вопрос неожиданный, личный. Я не готова к нему.

Я... не знаю, — отвечаю честно. — Наверное, да. Но сама не встречала ещё. Настоящую,

имею в виду.

Встретишь.

— говорит он уверенно, отталкиваясь от машины. — Рано или поздно встретишь.

И поймёшь — вот оно.

Возвращаемся к дому уже на закате. Небо окрашено в розовый, оранжевый, фиолетовый. Горы темнеют, становятся силуэтами.

Во дворе — машины. Несколько. Похоже, гости.

— Магомед приехал, — комментирует Тамерлан. — С семьёй. Будет шумно.

И действительно, когда мы входим, дом наполнен голосами. Патимат суетится на кухне. За столом сидит мужчина — низкорослый, круглолицый, с добрым выражением лица. Рядом женщина в платке, с улыбкой. Двое детей носятся вокруг стола, играя в какую-то игру.

— А, вот и они! — мужчина встаёт, идёт ко мне, обнимает, как старую знакомую. — Валерия

Сергеевна! Наконец встретились лично! Я Магомед! Тамерлан показал сады?

— Да, — улыбаюсь я, чуть ошарашенная таким радушием. — Очень впечатляет.

Отлично! Завтра обсудим контракт. Я документы привёз, посмотрите вечером, если не

устали. А сейчас

— ужинать!

Ужин действительно шумный. Дети бегают, смеются, что-то роняют. Аминат, жена Магомеда, рассказывает истории про соседей, и все смеются. Магомед шутит, острит. Даже Абдул улыбается, что, похоже, редкость.

Тамерлан молчалив. Ест, пьёт чай, но несколько раз ловлю его взгляд на себе. Тёмный.

Задумчивый. Какой-то... голодный.

После ужина Магомед передаёт мне папку с документами.

— Посмотрите, если есть вопросы — завтра обсудим.

Забираю папку, поднимаюсь к себе в комнату. Открываю, начинаю читать

Контракт составлен грамотно. Цены справедливые, условия прозрачные, сроки реалистичные.

Всё честно. Без подводных камней. Идеальный контракт вообще-то, который я с радостью подпишу.

Стук в дверь.

— Да?

Дверь открывается. Тамерлан входит с подносом — на нём чайник, стакан, что-то сладкое на блюдечке.

— Подумал, проголодалась, — говорит он, ставя поднос на стол рядом со мной.

Машинально прикладываю ладонь к животу. Как можно проголодаться после такого ужина?

— Спасибо, но не обязательно было...

Мне захотелось... - обрывает он.

Садится и ставит поднос на кровать между нами.

Я замечаю мелкие ссадины на его руки. На костяшках.

— Что случилось с руками?

Он смотрит на них, пожимает плечами.

— А, это. Грядки копал. Мать попросила картошку посадить, помог.

Я не могу сдержать смешок.

— Серьёзно? Владелец бизнеса копает грядки?

Он смотрит на меня серьёзно.

У нас все работают. Не важно, сколько денег на счету. Земля кормит — земле нужно

отдавать. Это правило. Отец так учил, я так буду учить своих детей.

Эти слова трогают что-то внутри. В Москве я знаю десятки богачей, которые пальцем не пошевелят. У них для всего есть люди. А здесь...

Это правильно, — говорю я тихо. — Уважения достойно.

Беру чашечку с чаем. Не для того, чтобы пить, а чтобы занять руки.

Тамерлан отодвигает поднос назад и немного подвигается ближе. Я инстинктивно отодвигаюсь к изголовЬю

Он усмехается.

Боишься? Нет, — лгу я. — Просто... неловко. Ты в моей комнате. На кровати.

Если хочешь — уйду.

Удивительно, но я не хочу, чтобы он уходил.

Останься. Расскажи мне... о вашей семье. О традициях. Мне правда интересно.

Что именно хочешь знать? — поднимает широкую бровь

Всё, — отвечаю я. — Как вы живёте. Во что верите. Вы так... сплочены. В Москве такого нет И он рассказывает. О традициях, о семейных ценностях, о том, как мужчина должен защищать, а женщина — хранить очаг. О свадьбах, которые длятся три дня и на которые приходит весь аул. О чести, которая важнее денег.

Я слушаю, завороженная. Это другой мир. Непривычный. Где-то даже чуждый. Но какой-то... настоящий

— А ты сам, — вырывается у меня, — хочешь такую жену? Традиционную? Покорную?

Он долго молчит сначала...

— Раньше думал, что да, — произносит медленно и тихо. — Думал — возьму девушку из аула.

Послушную, домашнюю. Которая будет растить детей, готовить, слушаться. Как положено.

— А сейчас?

Он смотрит прямо на меня так внимательно...

— Сейчас понимаю — хочу другую. Сильную. С огнём внутри. Которая не боится спорить, говорить, что думает. Которая будет рядом, а не за спиной. Равной, — делает паузу. — Слабая мне не нужна. Хочу ту, которая выстоит в бою. Рядом со мной

Сердце колотится. Я не могу оторвать взгляда от этого мужчины.

Это... необычно. Для вашей культуры. Я необычный, — усмехается он, поднимаясь.

— Поэтому и семья переживает. Мать каждую неделю присылает фото "хороших девушек". Отец намекает, что пора жениться. Но я жду. Ту самую.

Он подходит к двери, оборачивается.

Спокойной ночи, Валерия. Завтра будет важный день. Спокойной ночи, — шепчу я.

Дверь закрывается.

Сижу на кровати, обхватив колени руками. Сердце стучит так громко, что кажется, слышно во всём доме.

"Это опасно, — думаю я. — Это совершенно, абсолютно опасно".

Но не могу перестать думать о его словах. О том, как он смотрел. О том, что происходит между нами.

Ложусь, закрываю глаза.

Но сон не идёт.

Потому что всё внутри кричит — что-то начинается. Что-то большое. Что-то, что изменит всё.

И я не знаю, готова ли я к этому.