Побег к счастью

Глава 14

Прошлое

Мы никогда не жили в достатке, не покупали лишних или ненужных вещей. Я не могла похвастать перед одноклассниками красивыми письменными принадлежностями или без стеснения пригласить к себе гостей. Да, у нас с Милкой была отдельная комната, и мы поддерживали в ней порядок, однако стены давно требовалось оклеить новыми обоями, ковер на полу пестрел яркими заплатами из остатков шерстяных ниток, а мебель утратила былой лоск и кое-где облезла и вышаркалась до слоя прессованных опилок.

Милка жила с нами уже пятый год, и до сих мы вынуждено делили одну кровать. Если случалась ругань — одна из нас ложилась на полу, используя вместо матраса старый отцовский бушлат, подбитый изнутри натуральной овчиной. Кто именно переселялся на пол, выявлял жребий.

Я всегда стеснялась этой стороны жизни. Отсутствие денег, в моем понимании, приравнивалась к худшему из пороков. Если тебе нечего кушать, значит, ты недостаточно упорно трудишься, или безграмотно распоряжаешься бюджетом, или ещё что-то.

Случайный эпизод в магазине, произошедший на моих глазах, поменял мировоззрение, далекое от понимания жизненных законов.

Я только закончила с сортировкой фруктов, перебрала шесть коробок яблок, груш и бананов, срезала гниль с тех плодов, которые ещё можно было пустить на продажу по сниженной цене. Эта уценка пользовалась хорошим спросом среди рачительных хозяек — цена втрое ниже, а компот и пироги получались отменные.

И вот отмыла я руки, перепачканные липкой гнилостной массой, а продавщица тетя Зина уже позвала к столу. В то лето в магазине работали всего две женщины, тетя Света — худосочная блондинка с лошадиным лицом, которая однажды перепугала меня до полусмерти. Прямо в разгар рабочего дня в присутствии покупателей женщина, доселе всегда спокойная, хоть и придирчивая к порядку и чистоте, вдруг схватила тяжёлый алюминиевый совок для круп и с хрипением двинулась на меня. Глазища выпучены, в уголке рта пенится слюна, лицо перекошено злобой. Грозила мне совком и рычала, что убьёт.

Соседка с третьего этажа вступилась за меня, покуда остальные шокировано таращились на сумасшедшую. Со всего маху треснула кулаком тетю Свету в лоб и до приезда скорой помощи успокаивала меня и объясняла что-то про эпилептические припадки.

Тетя Зина же была полной противоположностью своей сменщицы. Огромная, словно дом, с пышной грудью и неизменной шапкой химических кудрей цвета спелой моркови, она много смеялась, охотно давала в долг до зарплаты и более всего на свете любила часто и вкусно покушать.

Сегодня наш обед состоял из немыслимых кушаний, выставленных на развернутом листке газеты: пучок зелёного лука, шесть отварных яиц, три жирных сардельки, шмат солёного сала, порубленный на неровные бруски размером с мой палец. Краюха ароматного хлеба, нарезанные кольцами соленые огурцы (свои, бочковые, как пояснила тётя Зина) и рюмка невыносимо пряной домашней горчицы, от одного запаха которой свербело где-то в области затылка. Запивать кушанья предлагалось самодельным квасом, резким, в меру сладким и даже чуточку алкогольным, как мне показалось.

Едва успела отломить кусок хлеба и надкусить сардельку, как в магазин вошел оборванный мальчишка из числа беспризорников, каких много в наших окрестностях. Воровато оглядываясь, приблизился к холодильному прилавку с колбасами, за которым мы привычно обедали, и тоненьким голоском спросил, нет ли очисток от яблок или ещё чего пожевать.

Тетя Зина охнула, шлёпнула поверх трапезы ещё один газетный разворот, явно чтобы прикрыть пиршество от голодных глаз мальчонки, и переваливаясь каракатицей, потопала к витрине с фруктами. Схватила отобранный мною ящик с уцененными обрезанными фруктами, докинула пару хороших яблок и вручила оборванцу.

Я всё это время наблюдала за происходящим с немым изумлением. Во рту куски хлеба и сардельки, но прожевать их не смела.

Пацан, по виду лет десяти, цепко впился грязными ладошками в коробку, наспех поблагодарил женщину и со всех ног побежал к выходу, а по пути выудил из коробки замызганное яблоко с черным боком, которое я, видно, пропустила, и жадно вгрызся в гнилую плоть. Не жевал совсем, проглотил целиком и тут же вновь запустил зубы в немытый фрукт.

Я выплюнула на ладошку куски еды и, давясь рыданиями, побежала в подсобку. Поверить не могла, что кто-то может почитать гнилые, мерзкие, склизкие фрукты за лакомство! И я ещё имела наглость жаловаться на жизнь! Мол, папка у нас забулдыга и дебошир да мамка бессердечная, слова доброго от неё не дождешься. А другие вон как живут! Кусок хлеба у них только по праздникам…

Эта ситуация выбила из колеи на весь день. Возвратилась домой и бесцельно слонялась по комнатам, наводя порядок. Но на самом деле лишь переставляла вещи с места на место. Мне дико больно от того, что не догадалась дать мальчику ничего от себя. Что стоило, к примеру, вручить ему булку хлеба? Или угостить его пачкой печенья? А он хоть знает вкус сдобной выпечки?

Из дурацких раздумий меня вырвала Милка:

— Систер, там к тебе пришли, — и улыбка на лице хитрющая, будто все мои постыдные тайны знала.

Поглядела на часы. Господи! Мы же договаривались с Андреем на семь, а уже четверть восьмого. Выскочила в коридор, чмокнула парня в щеку.

— Извини, извини, извини! — заталдычила, как заведённая, и поспешила в ванную, чтобы убрать ведро и тряпки. — Я буду готова через пять минут, обещаю.

— Да не торопись, малая, — вполне миролюбиво отозвался Андрей. — Мне в коридоре куковать или лучше сразу на лестнице?

Засмеялась, совершенно как маньяк, словно ржавым гвоздём по стеклу водят.

— Нет, конечно, — поймала его за руку и проводила в нашу комнату. — Можешь подождать здесь. Чаю хочешь? Милка сделает, если что.

— Вот ещё, — фыркнула сестра, которая за весь день палец о палец не ударила, и сейчас продолжала оккупировать кровать в славном безделье. — Тебе надо, ты и пои его чаем. Твой хахаль, между прочим.

Мне некогда препираться. Набрала из шкафа вещи и спряталась за дверью ванной. Андрей остался расхаживать по комнате с видом посетителя в наискучнейшем музее.

— Как ты меня назвала? — услышала его вопрос, адресованный Милке.

— Хахалем, — дерзко ответила младшая. — Разве я не права? Вы не встречаетесь? Мамка вон каждый вечер только о том и твердит, что Анька со дня на день в подоле принесёт.

Запуталась в рукавах футболки и мысленно пообещала себе, что придушу мерзавку ночью. Трепло!

— Не принесет, можешь так матери и передать. У нас всё серьёзно, вначале поженимся, потом внуков родим, как у Деда Мороза со Снегурочкой.

Не могла разобрать, смеялся он или с полной ответственностью заявлял насчёт женитьбы. Надела джинсы, носки и принялась за волосы.

— Это чьё? — новый вопрос Андрея.

— Анькино, песни туда переписывает. Своего-то таланта нет.

Не понимаю, откуда в Милке это неуёмное желание запятнать меня в глазах Андрея. Что ни фраза, то кусок вонючего навоза, летящего в мой огород. Завидует, паршивка, что за мной ухаживает такой парень, а вокруг неё шпингалеты прыщавые?

Зацепила пряди с висков на затылке заколкой и уже готовилась выйти, как Милка задала очередной бесцеремонный вопрос:

— А она вообще тебе нравится или так, поматросить и бросить?

Задушить? Нет, это слишком лёгкая смерть. Моё бурлящее гневом подсознание требовало кровавой расправы.

— Нравится, — немногословно молвил Андрей, и я вернулась в комнату.

На младшую не осмеливаюсь смотреть, думается, в экстремальных ситуациях взглядом и убить можно. Хотелось немедленно уйти, но Смолягин начал декламировать стихи из моей тетради:

— Я знаю эту песню, — произнёс после того, как вполне мелодично пропел припев. — Несколько раз слышал по радио, называется вроде…

— "Серебро" Дельфина, — подсказала.

— Точно, нудная такая, — согласился Андрей. — Стихи красивые, если вдуматься.

— Мне у него больше всего песни "Надежда", "Любовь" и "Война" нравятся. Маме передай, что я гуляю до одиннадцати, — железным тоном обратилась к сестре.

— Ага, разбежалась. Попугая заведи, чтобы за тобой повторял.

Выдохнула сквозь сцепленные зубы. А когда-то я была уверена, что люблю эту мартышку. Андрей, тихо посмеиваясь, увёл меня прочь, покуда не полетели клочки по углам да закоулочкам.

Гуляли по замершим вечерним улочкам, наслаждались лёгкой прохладой и болтали о разных мелочах.

— Ты сегодня какая-то тихая, — заметил Андрей, когда остановились посреди моста, опёрлись на перила и подставила лица свежему ветру, наполненному шумом воды. — Из-за сестры или того, что подслушала из нашего с ней разговора?

— Не в этом дело, — отмахнулась я и зябко поёжилась от очередного сильного порыва ветра. — Просто в магазине один случай сегодня произошел.

Андрей слушал очень внимательно. В какой-то момент мой рассказ стал настолько эмоциональным, что дрожь во всём теле вынудила парня обнять меня.

— Пойдем найдём какое-нибудь кафе и согреем тебя.

А мне вовсе не холодно, просто эмоции переполняли. Хотелось столько всего обдумать и обсудить, но слова терялись в потоке впечатлений и образов.

Продолжили идти в глубокомысленном молчании. Андрей прижимал меня к своему боку, гладил плечо, но как-то рассеянно, словно я своим рассказом дала ему пищу для размышлений.

Заглянули в первое попавшееся заведение. Внутри было довольно темно и уютно, столики освещали небольшие светильники со светлыми абажурами. Верхнее свет отсутствовал, отчего по потолку плясали изогнутые тени. Мебель мягкая и удобная. В зале свежо и тепло, пахло какими-то соусами и выпечкой.

Устроились возле панорамного окна, за которым виднелись изгибающаяся лента реки и выступающий зубец островка, густо заросшего колючими кустами облепихи.

— Теперь и ты стал тихим, — подметила, когда от столика, приняв наш заказ, отошла официантка.

— Просто вспомнил, как такая же тетя Зина подкармливала меня и других интернатских детей домашними пирожками, — тихим голосом ответил Андрей. — Ты была когда-нибудь в нашем интернате?

В эту секунду он казался таким настоящим, что в груди защемило от осознания, сколь сильно и всепоглощающе его люблю. Без привычной маски бравады, лихого озорства и красочных улыбочек он выглядел ещё красивее. И старше. Наверное, впервые с момента знакомства, я вдруг увидела перед собой мужчину, которому через несколько месяцев исполнится тридцать три года. Возраст Христа.

— Нет, не была, — возвратилась к заданному вопросу и скомкала между пальцами уголок тканевой салфетки в ожидании следующей его реплики.

— А я там вырос. Хорошее, к слову место, — разоткровенничался Андрей, и у меня дух захватило от перспективы. Он делился со мной чем-то личным, и это гораздо круче любых поцелуев. Это доверие. — Там отличные учителя и директор тоже. Строгая, но справедливая.

— Как ты там оказался? — боялась что-то спрашивать, но он замолк так надолго, что уже и не надеялась на развитие темы.

— Мамаша отдала, чтобы бухать не мешал, — сквозь зубы процедил, и я расслышала в голосе обиду. — Вначале забирала на выходные и каникулы, а потом и это делать перестала. Нет, я не жалуюсь. Наш интернат какое-то особое место, мы там жили, а не выживали. Дружно жили, как одна большая семья. Помню, математичка наша, Таисия Максимовна, однажды вдрызг разругалась с мужем прямо посреди обеда. Он пришел к ней на работу выяснять, куда из гаража делся вчерашний улов — фляга радужной форели. Орёт, ногами топочет, а у нас на столах блюда с запечённой красной рыбой. Вот и получается, что мужик продать улов хотел, деньгами разжиться, а жена ему все карты спутала… И таких историй миллион. Весь коллектив интерната последнее из дома уносил, а не наоборот, как в других приютах.

Ты вот рассказала о пацане с яблоком, и я себя вспомнил, как так же по магазинам да рынку побирались, чтобы у наших малышей на столе всегда фрукты были. Директор, Анна Романовна, мы её Ромашкой звали, страсть как злилась, если узнавала о наших проделках, но поди уследи за ватагой быстроногих мальчишек.

Нам принесли высокие стаканы с кофе и маленькую тарелку с диковинными, лично для меня, бутербродами на цветных шпажках. Наверное, это и были канапе. У Андрея черный американо с сахаром, а у меня странный коктейль из кофе, молока и ванильного сиропа под коротким названием "Раф". Попробовала первый глоток и блаженство накрыло с головой.

— Мы чудили по-крупному, сбегали, воровали, — пустился в воспоминания Смолягин, а я и шелохнуться не смела, дабы не спугнуть усевшуюся ему на шею фею болтливости. — Курить я начал в десять, нюхать года через два…

— Нюхать что? — у меня попросту отвалилась челюсть, особенно от воспоминания, в котором меня чуть не придушили за одну-разнесчастную сигарету, а сам вон чего. Лицемер.

— Да всё подряд: клей, бензин, ацетон, — всё, от чего можно прибалдеть. Единственное, чего я никогда в рот ни капли не брал — алкашка, — разъяснил Андрей, и мне понятна эта его позиция. Меня тоже не влекло к алкоголю и вряд ли когда-нибудь повлечет.

Рассказ, тем временем, обретал всё новые формы и обрастал подробностями, каких я и представить не могла.

— Выпустился я после девятого класса. Государство нам щедрой рукой по тысяче двести целковых отсыпало на брата. По тем временам неплохие деньги. Ромашка нам аттестаты о неполном среднем образовании дала и квотой на поступление в любой колледж или техникум одарила. Только об учебе мы в последний момент тогда думали, на руках внушительная сумма, считай, вмиг богатеями стали. Ну и рванули мы в Питер, уж не помню, чья идея была. За неделю все деньги спустили на девок да кабаки, вот тогда-то и пришло осознание, что вначале башкой раскинуть надо, а уж после делать что-то.

Долго думать, куда податься и как с голоду не околеть, не пришлось. Подали документы в морскую академию и без вступительных экзаменов…

— Ты закончил морскую академию? — у меня попросту не хватило такта дослушать до конца. — И в море плавал?

Андрей засмеялся над тем, как разом вскочила с места и тут же плюхнулась обратно.

— Моряки говорят, ходить в море, — поправил Смолягин. — Плавает в море, знаешь, что? Да-да, оно самое. И отвечая на твой вопрос, нет, тогда я мореходку не окончил. Вылетел с третьего курса за неуспеваемость. Оболтус, что с меня тогда было взять. Загремел в армию на два года, каким-то ураганным ветром меня не в морфлот занесло, а к десантникам под Рязань. Вот, где мне мозги на место поставили, дембельнулся совсем другим человеком. В училище восстановился, в тот же год на рыболовецкое судно попал. Вроде как практику проходили и по идее весь тот рейс, а это около двух месяцев, нам оплачивать не должны были, но капитан мужик честный оказался и обоим — мы вдвоём с однокашником подписали контракт — зарплату выдал. Я не помню, по сколько, но два или три увала мы знатно погудели.

— Увал — это что?

— Увольнительная, то есть день, когда можно покинуть территорию училища и выйти в город, скажем, на свидание с девушкой. Или просто в кино, — растолковал Андрей и мельком глянул на наручные часы. — Давай закругляться, малая, не то маман твоя в милицию побежит с заявой. Три минуты двенадцатого.

Я ойкнула и спешно вскочила на ноги. Влетит от родительницы, как пить дать. Она мне всю плешь проела после первого свидания, всё нудила и причитала, в красках расписывая, чего именно Андрею от меня надо и как далеко он свинтит, едва это получит.

— Не дрейфь, сейчас такси поймаем и вмиг тебя до дома домчим, — правильно истолковал панику в моих глазах, расплатился по счету, и мы вышли на улицу.

— Не нужно такси, просто пойдем побыстрее, а по пути ты мне свою историю дорасскажешь, — попросила я и жалобно посмотрела в глаза.

— Да нечего там больше рассказывать, — попытался отвертеться Андрей, но руку мою взял и уже топал вслед за мной в сторону дома. — Угробишь ты меня, Анька. Я столько не ходил пешком со времен армейки.

— Не бурчи, дедуля. Что там дальше было после с размахом отмеченных увалов?

— Да ничего особого, сдал выпускные экзамены, окончил академию, получил на руки диплом по специальности техник — судомеханик. Нанялся в команду всё того же капитана, у которого мы практику проходили, и пять лет оттрубил на СРТМ.

Он назвал его "эсэртэм".

— Это средний рыболовный траулер с морозильным трюмом. Сначала в качестве матроса, к концу второго рейса меня повысили до рефмеханика. Это тот, кто отвечает за работу холодильных установок на судне. Хотя все эти ранги и должности лишь номинальные. Экипаж у эсэртэм относительно небольшой — до двадцати человек, а работы столько, что для её выполнения весь экипаж нужен. Работали посменно, кто-то отдыхает, кто-то трал, то есть сети, опускает или поднимает. Рыбу разделывали, опять же, почти полным составом. Там на борту целый конвейер и у каждого своя задача. Один головы режет, другой потрошит, третий филигранно тушку в филе превращает. Затем всю эту красоту в ящики складываем и в трюм спускаем. Скучать не приходилось.

Я много чего за эти года повидал и баек морских наслушался.

— А почему бросил?

— И крысой сухопутной стал? — посмеиваясь, привлёк меня к себе на ходу. — Да потому что море — это для меня слишком сурово. Темперамент не позволил по полгода в сугубо мужской компании вечера коротать. Деньги там, конечно, отличные. Я всего за пять лет солидную сумму накопил, квартиру купил, коммерцией занялся. Назад покуда не тянет. Вот без этого, — он завёл меня в подъезд и прислонил спиной к стене за тамбуром, — без этого очень сложно обходиться.

Склонился над моим лицом, шумно втянул воздух возле пылающих щек и накрыл мои губы своими. Почувствовала его пальцы под футболкой, как гладили живот, и в том же ритме он водил языком по моему. С ума сходила от его ласк, таких редких, но жадных и распаляющих. Только в его руках становилась извивающейся кошкой, сама льнула и пробовала повторить все его действия. Зашипел мне в губы, когда запустила ладошки под ткань рубашки на спине. Оторвался от губ, одарил легким укусом шею и шепнул на ухо:

— Брысь домой, малая, не то хуже будет.

А в глазах не угроза, там жаркий костёр чего-то сладостного и запретного, что мне непременно опробовать хотелось.

Отстранился, уложил моё лицо в колыбель своих ладоней, чмокнул в нос.

— Домой, маленькая. Домой.

— Люблю тебя, — не громче шороха проговорила ему в шею и трепетно коснулась губами выступающего под кожей кадыка. После чего взбежала вверх по ступенькам, и улыбкой моей от уха до уха вполне можно осветить пару соседних улиц. В голове только одна мысль, боже, какой мужчина!