Побег к счастью

Глава 17

Прошлое

Что такое семья? В моём понимании это слово долго ассоциировалось с такими вещами, которые большинству и в голову не приходят. Например, страх. Семья равносильна источнику постоянной опасности. Никогда не знаешь, в каком отец настроении, будет ли сегодня выпивать и как пройдет ужин — тихо или же со скандалом и летящими по кухне тарелками.

Лет до десяти мама частенько убегала из дома, если знала, что папа вернётся с работы, крепко набравшись спиртного. Летом она уводила из дома и меня, и тогда мы ночевали, где придется — на вокзале, у сердобольной соседки, а пару раз и просто под открытым небом. В холодное время года она оставляла меня с отцом наедине и в эти ночи кошмары, в которых я находила маму мертвой или не находила вовсе, усиливались.

Нет, вы не подумайте, папа никогда не срывал на мне злость, не отыгрывался за то, что мама сбежала или ещё невесть что. Если хорошенько напрячь память, крепко влетало мне лишь дважды. В первый раз, когда разоспалась и долго не открывала дверь на стук, а во второй — когда попыталась разнять их драку, прикрывала маму собой и вместо неё получила кулаком в лицо. Крепко получила. Но в остальном отец ко мне не притрагивался, зато пугал. До чёртиков. Эти его вспышки неконтролируемого гнева…

Помню один случай из детства. Мама вернулась с работы раньше обычного, взъерошенная, схватила меня в охапку, содрала с вешалки в прихожей пару теплых вещей и ну-у бежать. И ничего не объяснила, только дышала тяжело и глазищи в пол-лица сияли лихорадочным блеском. Сколько мне тогда было? Лет двенадцать или тринадцать, случилось это до переезда Милки и, кажется, до знакомства с Андреем.

Улепетывали долго, квартала три, наверное, отмахали, прежде чем на спокойный шаг перешли, а потом бесконечно бродили по улицам, не зная, куда податься. С вокзала в ту пору уже начали гонять всех искателей бесплатной ночлежки, денег на то, чтобы снять гостиницу и подавно не существовало — на последние копейки мама взяла мне в круглосуточном ларьке черствую булку. Поистине бедственное положение. И тогда кому-то из нас пришла в голову идея переночевать в штабе, который мы с мальчишками соорудили во дворе дома.

И вот после всех скитаний, измотанные, сонные, голодные тайком пробирались обратно в наш двор. Шли не по тротуарам, а ближе к домам, скрываясь в тени деревьев. От каждого прохожего шарахались, долго пережидали, покуда не скроется из виду. Внутри штаба нас ожидала жёсткая деревянная скамья и пустой кривобокий стол, который мы с пацанами сколотили из разного хлама, принесенного с мусорки. Однако и скамья чудилась сейчас наивысшим благом. Забилась в угол между опорной балкой и стеной, подобрала колени к груди и почувствовала, как под кожей всё зудит от усталости. Провалилась в некое подобие сна, которое тут же съежилось. Звук шагов. Гравий хрустел под подошвами тяжёлых сапог. Кашель. Я в полнейшем ужасе узнала его. Отыскала бы глазами маму, но тьма вокруг настолько густая, что и руки своей не разглядишь.

Тут стоит отметить, что папка никогда не пускал дело на самотёк. Если мама сбегала, он отправлялся на её поиски. Помнится, однажды зимой она запропастилась на два или три дня, и выйдя из гневливо-алкогольного состояния, отец не на шутку разволновался. Помню их разговор, состоявшийся после маминого возвращения. Отец извинялся, что случалось крайне редко, и просил больше никогда так не пропадать. По его словам, он уже отчаялся найти её живой.

Шаги приближались. У меня сердце стучало, как отбойный молоток. Слышно, как перебросил руку через дверь, шарил в поисках крючка, которым она запиралась. Выдернул его из петли. Металл звякнул. Пульс достиг своего апогея. В мозгу молнией прочертила сознание мысль, что отец будет бить маму, а то и вовсе убьёт. Именно это толкнуло меня в мужские объятия с воплем:

— Папа, папочка, не надо! Не обижай нас!

Отец в изумлении ловит меня, прижимает к своей груди, гладит по волосам. И моё молитвенное заклинание срабатывает. Он и впрямь не бьёт маму.

А ещё семья — это неумение выражать тёплые чувства. Я никогда не слышала от матери слов любви, не была для неё принцессой или доченькой. Дома она предпочитала звать нас по отчеству — старшую Анатольевна и младшую Ивановна. Почему? Бог его знает, быть может, так она разграничивала наше происхождение из разных семей, или неосознанно подчеркивала, что мы дети своих отцов и не принесли ей ничего, помимо хлопот.

Отец и подавно не баловал нас нежностями. Я где-то читала, что за всё детство мы получаем примерно тридцать минут отцовской заботы. Не знаю, далеко ли от истины это суждение, но к нашим детско-родительским отношениям с Анатолием Есиным оно применимо. Разбитые коленки я заматывала на улице подорожником и ждала, пока остановится кровь. Душевными переживаниями делилась с сестрой. Со скандалом или без выпрашивала у мамы обновки, но никогда не водила дружбы с отцом. Для меня он будто существовал где-то отдельно, как божество у языческих славян. Ему следовало угождать, его стоило бояться, его нельзя ослушаться, но беззаветно любить — нет.

Двадцать пятого августа, ровно за полгода до моего совершеннолетия, его не стало. И это перевернуло мой мир.

В тот день мама пришла с работы во внеурочное время — в три часа дня. Я как раз вернулась со смены в магазине и готовила обед для нас с Милкой, моё коронное блюдо: картофельную запеканку с колбасой, сыром и яйцами.

Мыла посуду, напевала что-то под нос, без конца проверяла экран мобильного телефона — подарок Андрея. Самая простенькая модель кнопочного "Элджи", но зато со встроенной памятью, хорошими внешними динамиками и наушниками, чтобы музыка была со мной всегда и везде. Мобильнику всего неделя, а я уже измучила кнопку вызова сообщений и наизусть вызубрила все символы, присланные от контакта "Андрей С.". Долго ломала голову, как записать его номер в телефонной книге, и решила не мудрить. А вдруг он нечаянно увидит, что именую его слащавым "Любимый" или ещё что.

"Мой номер, запиши"

"Не залипай, малая"

"Сладких снов"

"Мой рост 192 см. Любопытно узнать, что тебе снилось, если проснувшись ты первым делом задала этот вопрос?"

"Для меня 10 — это утро, притом ранее, я глубокая сова"

"Поедешь со мной в субботу к друзьям на дачу?"

"Размечталась. Вечером верну домой"

"Малая, хорош соблазнять меня буквами"

На последнее его сообщение я написала такой ответ:

"Что соблазнительного в вопросе, что мне надеть? Не хочу вырядиться в платье, когда все будут в спортивных костюмах, и наоборот"

Теперь ждала, когда же мобильный пиликаньем известит о новой весточке.

И тут открылась входная дверь, на пол попадали тяжёлые сумки. Недоумение пронизало меня. Пошла в прихожую, увидела маму, скрючившуюся на стуле. Голова опущена между коленей, ноги широко расставлены. Смеётся. Или плачет?

— Мама, что случилось? — бросилась к ней, обняла за плечи, попробовала заглянуть в лицо.

А она бледная, как полотно. Тонкие губы дрожали. В глазах паника, будто и не узнавала вовсе, таращилась куда-то сквозь меня.

— Мама? — испуганно позвала и встряхнула её за руки, чтобы вывести из этого состояния.

Она сфокусировала взгляд, тяжело сглотнула и произнесла:

— Отца сбила машина. Насмерть.

И в ту же секунду пришло сообщение от Андрея. Прочла, не понимая ни слова: "Пускай будет платье".

Следующие три дня слились воедино. Вроде бы ела, спала, подолгу находилась с мамой, мы много разговаривали, мотались по делам, но всё оседало в памяти за вуалью тумана. Дома царила странная атмосфера. Никто не плакал, не заламывал руки. Тишина. И в ней таилось что-то пугающее, заставляющее думать и острее чувствовать.

В первый же вечер дверь нашей квартиры не закрывалась. Прибегали соседки, коллеги по работе, малочисленные друзья. Мама всех принимала на кухне, поила чаем, сухо рассказывала о случившемся. Только из этих бесед я узнала подробности постигшего нас горя.

Сегодня был день зарплаты. Как обычно, едва получив на руки вожделенные рубли, папа отправился в магазин и накупил вкусностей: две литровые бутылки дешёвого портвейна и палку сыровяленной колбасы

Он как раз возвращался обратно на смену, когда на пешеходном переходе в трёх метрах от служебного входа его сбил некий лихач на дорогой иномарке. Водитель впоследствии скрылся, а мой отец скончался на месте ещё до приезда скорой помощи, которую вызвали очевидцы. По версии мамы, хоронить его будут в закрытом гробу, потому как тело изуродовано до неузнаваемости.

На этих словах я сползла по стене туалета, откуда удобнее всего подслушивать, и попыталась понять, что чувствую. Ничего. Я никогда не видела мертвецов. Милкиного отца тоже упокоили в заколоченной домовине. А что, если и в этот раз я не найду в себе ни слезинки? Сочтут ли меня чёрствой и бездушной? Как втолковать людям моё неумение воспринимать боль с чужих слов? Я будто смотрела низкобюджетный фильм, снятый по плохому сценарию бездарным режиссером. В происходящее не верилось, душевного отклика не ощущалось.

Мне казалось, в дверь туалета вот-вот постучат и отцовский голос пробасит:

— Ну чего застряла? Канат что ль проглотила?

Я бы открыла дверь и увидела его в линялой домашней футболке с каплями подливы на груди, почесывающего объёмистый живот. Он бы зевнул, демонстрируя жёлтые зубы, и потеснил бы меня в сторону мясистой дланью.

Но этого не случилось.

Милка тоже ходила с угрюмым лицом. Не дерзила, не перечила, как в любой другой день, а тенью скользила по дому и завешивала зеркала темной материей по совету бабы Тоси. Дольше всего возилась с посудным шкафом в зале, вынимала доставшийся по наследству от прабабки хрусталь, драпировала зеркальную заднюю стенку мрачным полотнищем, составляла изящные фужеры и блюда обратно.

— Ань, а ты хорошее о нём помнишь? — вдруг спросила сестра. — Мне вот все твердили, что говорить надо только хорошее, когда папку убили. И это хорошее у нас было. А у вас?

Да, я помнила один из тостов моей тёти, озвученный на поминках мужа. Она говорила о том, что все знают, как порой было плохо, но никто даже не догадывается, как иногда становилось хорошо.

— Помню, в детстве он читал мне "Семь подземных королей". Первых двух книг Волкова тогда у нас не было, только эта. И я до сих пор считаю её одной из любимых. А ещё он очень красиво рисовал, вернее перерисовывал. Брал какую-нибудь картинку, расчерчивал на клеточки, те же клеточки, но крупнее, рисовал на куске ватмана и подолгу корпел над рисунком, а после раскрашивал гуашью или карандашами. Я любила быть рядом, когда он рисовал. Его это успокаивало и в такие моменты с ним можно было разговаривать о чем угодно. Он смеялся и даже шутил.

Когда училась в начальной школе, он работал вожатым в отряде бойскаутов, водил старшеклассников в походы и всегда брал меня с собой. У всех в отряде были нашивки с эмблемой и логотипом, а у него имелась специальная походная рубашка, вся в таких нашивках. Он сам их вышивал нитками мулине, пытался научить и меня, но я криворукая от рождения. А в походах мне нравилось, еда была гораздо вкуснее, чем дома, и мы часто устраивали всякие соревнования в лесу: поиск клада, полосу препятствий на пересечённой местности, учились жечь пионерские костры, пели песни…

Много чего можно вспомнить, если задуматься. Он провел нам свет в штабе, чтобы мы не таскали из дома спички и свечи и не баловались огнём.

Поток воспоминаний прерван мужским голосом из кухни, который узнала мгновенно.

— Вера, возьми. Деньги понадобятся, и много.

— Верочка, слушай, что говорят, — поддержала Андрея наша соседка тетя Маша, — это от чистого сердца. Андрюша, ты просто молодец, что решил помочь. Ей теперь в одиночку двух дочерей на своём горбу волочить.

Появилась в проёме кухни и увидела Андрея (это бессознательное, везде и всюду я сперва замечала его, а потом — всё остальное). Он стоял у стола, за которым сидели мама и тетя Маша. С его появлением и без того тесная кухонька съежилась до крошечных размеров. На столе поверх вышарканной клеенки разложены нехитрые угощения: вспоротая ножом банка кильки в томатном соусе, нарезка из консервированных помидор и огурчиков (наверняка гостинец тети Маши), куски хлеба и початая бутылка водки. Под рукой у женщин пустые рюмки, а рядом с мамой ещё и пачка денег сантиметра три толщиной, перехваченная зелёной резинкой. Наверху лежала пятисотрублёвая купюра, а общий фиолетовый цвет пачки подсказывал, что она вся состояла из ассигнаций этого номинала.

Тетя Маша засуетилась, вынула из буфета ещё одну рюмку, нырнула полной рукой в банку с домашними соленьями за огурцом, выудила самый смачный и с гордостью протянула Андрею, доверху наполняя стопку.

Смолягин отрицательно качнул головой.

— Не пью, — отказалась от выпивки и накрыл ладонь моей матери своей. — Мои соболезнования.

Меня, словно плетью, ударила неприятная мысль, что они с мамой почти ровесники. Ему через две недели исполнится тридцать три года, а маме в июле стукнуло тридцать пять. Она забеременела почти сразу после окончания школы, вышла замуж и теперь вот вынуждена в одиночку заботиться о двух дочерях.

— Вот молодец, Андрюша! — похвалила его соседка и подмигнула матери. — Загляденье, а не зять у тебя, Верка, — и расхохоталась, будто невесть какую умную мысль сморозила.

Загляденье двинулось ко мне. Порывисто сгрёб меня в объятия и распластал на вкусно пахнущей груди. Ощутила себя лодчонкой, разбившаяся в шторм о скалы. Разом начало трясти. Вгрызлась пальцами в его плечи и взревела белугой. Откуда только взялся этот дикий поток эмоций? Так больно внутри, что неимоверно хотелось вывернуться наизнанку и посмотреть, не застряло ли что под кожей.

Он успокаивающе зашипел, погладил волосы, теснее вжал в себя, но это только сильнее распалило истерику. Наверное, я потому и держалась до сих пор, что никто не предложил мне своё сострадание, никто не был готов прислушаться к моей боли.

— Тш-ш-ш, маленькая, успокаивайся. Выпей это.

Перед лицом замаячил стакан с чем-то пахучим вроде лекарства. Зубы стучали о стеклянный край. Маленькими глотками влила в себя жидкость. Одолела сонливость. Мне требовалось забраться под одеяло с головой, а наутро узнать, что это лишь кошмар. Один из тех ужасов из далёкого детства, которые приходили с болезнями и высокой температурой. Ведь так не бывает на свете, что ещё утром ты здоров и полон сил, а к обеду тебя уже нет.

Пожалуй, больше всего меня страшила именно внезапность, то, как в одночасье заканчивалось всё. Это работало по принципу выключателя. Поднятая клавиша означала жизнь, а чуть заденешь рукой… И ничего. Тьма, пустота, пропасть.

Родители не должны уходить вот так, не простившись, не дав напутствия на дальнейшую жизнь, не оставив после себя приятного воспоминания.

Глаза закрывались. Чувствовала подле себя размеренное тепло и засыпала, продолжая жалобно всхлипывать.

Утром нашла себя на своей постели прижатой к стене, а рядом… Андрей блаженно посапывал в мою подушку. Обнимал меня за талию, смешно дёргал кончиком носа, будто принюхивался к чему-то во сне. Осторожно приподнялась на руках, и на сердце разлилось тягучим теплом чувство благодарности. Ему явно не по размеру наша с Милкой кровать. Ноги свешивались едва ли не до колен. Лежал на боку, подложив под щеку согнутую в локте руку, полностью одет, как и я. Идея провести так вечность представлялась безумно соблазнительной. Рассматривать темно-русые реснички или пересчитывать того же пшеничного оттенка волоски на бровях. Или любоваться ломанными трещинками на губах. Рот у него очень красиво изогнут, впадинка над верхней губой так и просила прикосновений.

Десять минут я с придыханием рассматривала белесую чёрточку шрама на правой щеке, потом подтянулась на локтях и попыталась выбраться из-под его руки. Пальцы лишь крепче вжались в меня.

— Не так я себе представлял нашу первую ночь вместе, — сонно пробормотал, не разлепляя глаз.

И я невольно заулыбалась, хотя и было в этом нечто кощунственное.

— Прости меня за это, не знаю, откуда что взялось.

— Всё хорошо, — слепо нашарил рукой моё лицо и прижал палец к моим губам. — Напомни мне подарить тебе нормальную кровать вместо этой кушетки. Или нет, давай в следующий раз проснёмся у меня.

Последнюю фразу разобрала с трудом, Андрей то ли заснул, то ли разговаривал сам с собой. Перебираться через него не рискнула, перелезла через изголовье и отправилась в туалет. По пути заглянула в гостиную, где на разложенном диване спиной друг к другу спали мама и Милка. Быстренько сделала свои дела, умылась, наспех почистила зубы и вернулась обратно.

Андрей уже встал, потягиваясь, стоял у окна и осматривал двор. Бросила взгляд на часы: четверть седьмого утра.

Так начался новый день моей жизни, в которой больше нет папы.