Побег к счастью

Глава 8

Прошлое

В тот год я продолжила открывать для себя исконно девичьи увлечения, записалась на кружок танцев, но очень быстро забросила. Музыка в стиле два притопа, три прихлопа никогда не вдохновляла, поэтому решила опробовать силы в другой сфере — стала посещать занятия по батику. Это такое замысловатое сочетание живописи и росписи по ткани. Вначале следовало создать на материи карандашный эскиз, затем заполнить его специальными красками и в довершение покрыть толстым слоем воска. Потом мы проглаживали ткань утюгом, выпаривая воск, и получали на руки нетленный шедевр. Владея этой техникой, вполне можно было изготовить себе отличную футболку с неповторимым принтом или украсить рюкзак эклектичным орнаментом, вот только без моего участия. Всё, что выходило из-под моего карандаша, да ещё и губилось красками, тянуло в лучшем случае на звание "Каляка-маляка", а в худшем моими тряпицами стыдно и пол подтирать. Так что стезю творчества следовало забросить, да поскорее.

Именно об этом я думала по дороге домой, размышляла, прикидывала, куда бы ещё податься, чем себя заинтересовать, как вдруг увидела прямо у нашего подъезда милицейский серый "бобик" со включенными мигалками и толпу зевак в отдалении. Казалось, весь дом высыпал во двор, чтобы вдосталь почесать языками, и главным оратором среди них явно считалась баба Тося.

Первой мыслью мелькнуло, что неладное стряслось именно в нашей семье. Неужели папка опять нажрался и в пьяном угаре покалечил… Кого? Мама до вечера должна быть на смене, Милка — на каратэ, хотя нет, по четвергам у неё футбольная секция. В отличие от меня сестричка точно знала, чем хочет заниматься, и с успехом завоевывала спортивные награды.

Подойдя ближе, я разглядела среди людского мельтешения двух милиционеров в форменных светло синих рубашках. Они теснили зевак подальше и огораживали лентой автомобиль Андрея. Джип стоял на своем месте под окном Елизаветы Петровны, но припарковали его явно неряшливо, в спешке, не параллельно дому, а как бы въезжая в бетонную стену.

Водительская дверца распахнута, лобовое стекло испещрено паутиной трещин, будто в стекло прилетел огромный камень (или пуля). На асфальте прямо под динамиком автомобильной акустики багряная лужица крови.

— НЕТ! НЕТ! АНДРЕЙ!

Я завизжала так, что заложило уши, бросилась сквозь толпу к машине. Чьи-то руки подхватили под мышками, поволокли в сторону. Чьи-то голоса жужжали надо мной. Кто-то даже попытался дать мне пощечину, а после совали в лицо стакан с водой. Мир погрузился во тьму, где вместо солнца на небе сияла чудовищно огромная красная лужа крови. Впервые в жизни со мной приключилась истерика. Слезы лились ручьем. Из горла рвался крик. Я драла на себе волосы и не понимала, как это прекратить.

Он не умер, ведь нет? Он не мог, не посмел бы оставить меня одну, мой Дюша, Дюша, Дюша.

Потом мне Милка рассказала, что я битый час пролежала на скамейке у подъезда в позе скрюченного эмбриона и всё твердила, как заведённая: "Дюша". Тут вернулась со смены мама, сняла с себя кардиган и укутала меня в теплую шерсть и материнскую заботу, какой я прежде никогда не получала. Она отвела меня домой, напоила согревающим чаем, и мы вместе легли на диван в зале, обнимая друг друга, оберегая и шепча, что всё будет хорошо.

Враньё. Хорошо не было. Не могло быть, пока я не разузнала, что случилось и где Андрей. О том, жив ли он вообще, я старалась не думать и гнала прочь въевшийся в подкорку мозга образ ярко-алой лужи. Потеряв столько крови (литр — два, я не знаю), человек ведь не умирает, правда? А здоровый спортивный мужчина и подавно.

Утром я вскочила с постели с первыми петухами, за пару минут оделась и мышью выскользнула из дома. Путь мой лежал в больницу. Соображая на удивление ясно и холодно, я предположила, что нужно отыскать отделение хирургии и выяснить, не поступал ли к ним вчера молодой парень с ранением.

На третий этаж центральной городской больницы я попала беспрепятственно. Это сейчас всюду контроль, видеонаблюдение, охрана, а раньше подобными глупостями не заморачивались. На сестринском посту мне повстречалась довольно человечная тётка, которая спокойно выслушала выдуманную историю о попавшем в автомобильную аварию брате и злобных блюстителях порядка, которые и словом не обмолвились сестре о том, в каком состоянии и куда отвезли пострадавшего.

— Смолягин Андрей Романович, 19… года рождения, — сказала я.

Специально подсчитала год, чтобы не вызывать подозрений. А отчество выдумала на ходу.

— Смолягин, — задумчиво тянула тетка, водя пальцем по густо исписанным строчкам журнала учёта пациентов. — Есть Смолягин Андрей Альбертович. Романовичей нет.

Лукавый взгляд густо намазанных тушью глаз упёрся в меня.

— Правильно, Альбертович, я так и сказала, — нагло лгала и мысленно хвалила себя за находчивость. — Где он? Что с ним?

Тётка откинулась на спинку стула и пристально вгляделась в меня.

— Спроси у главврача, вон дверь справа по коридору. Только не ври больше насчёт аварий, порезали твоего брата, — она сделала акцент на "брате" и сочувственно пожала моё предплечье пухлой рукой.

— А он … он, — заиндевев от ужаса, лепетала я и не знала, как задать самый важный на данный момент вопрос.

— Живой он, живой, не трясись.

— А где? А можно? — язык отчаянно не слушался, но опытная медсестра поняла меня с полуслова.

— В реанимации он, отходит от наркоза после операции. Заштопали его красивенько, всё чин по чину, Герман Юрьевич у нас кудесник и не таких с того света вытаскивал. Он как раз сейчас на смене, иди поговори с ним.

Подобно сомнамбуле я оторвалась от стула, побрела в указанном направлении и начала потихоньку оттаивать. Живой. С ним все хорошо. Спасибо тебе, милый Господи!

— Да, и это. Пропуск у главврача попроси, чтоб за братом ухаживать, — донеслось мне в спину, и я была готова расцеловать эту добрую женщину.

Следующие два дня прошли в мареве бесконечной усталости. Я почти не ела и отвратительно спала, проваливаясь в тревожный сон лишь под утро. Всё это время об Андрее почти не было новостей. Состояние его оставалось стабильным, но в обычную палату его так и не переводили, а потому никаких посещений. Трижды в день я бегала в больницу, чтобы услышать один и тот же отрицательный ответ. В конце концов одна из медсестёр предложила мне сходить в реанимацию, которая располагалась в дальнем конце крыла, и адресовать свои надоедливые вопросы реаниматологу.

Двойные распашные двери оказались не заперты, но я не решилась войти. Замерла на пороге и вглядывалась вдаль, где у окна мерцали непонятными графиками экраны медицинских приборов и стояла никем не занятая не то кровать, не то стол, застланный белоснежной простыней.

Вдруг в узком коридорчике появилась хрупкая молодая девушка в сиреневой униформе. Она замахала на меня руками и помчалась навстречу, что-то гневно шепча.

— Я только спросить, пожалуйста! Пожалуйста, скажите, как Андрей Смолягин? Не нужно ли ему чего?

— Ничего не нужно, девушка. Уходите, не положены посещения.

— Пожалуйста, — твердила, как заведённая, — в каком он состоянии?

Повторяю имя и фамилию, и блюстительница правил смягчилась.

— Смолягин, это который?

— После ножевого ранения, три дня назад поступил.

Или два? Не могу сказать с уверенностью, так как дни слились воедино и стали походить на вязкий кисель.

— А-а-а, красавчик такой, — вдруг с улыбкой припомнила девица и оглянулась куда-то влево. Там, должно быть, и находились палаты интенсивной терапии. — Ещё вчера в сознание пришёл, говорить может. Я ему передам, что ты приходила.

Кивала китайским болванчиком, стараясь осмыслить услышанное. В сознании, разговаривает.

— Как тебя назвать?

Нахмурилась от недопонимания.

— Ну, когда скажу, что ты приходила, как тебя назвать?

— Сестра, — выдала привычную ложь и тут же поправилась. — Малая. Скажите, что приходила малая. Он поймет.

Персонал больницы уже знал меня по имени, поэтому, когда пришла в сотый, кажется, раз, медсестра вскинула руку и указала на дверь палаты:

— Там уже, там. Час назад привезли на каталке.

Внутри всё скрутилось в тугой узел, хотя мне думалось, что организм уже неспособен что-то чувствовать помимо крайнего утомления.

На ватных ногах поплелась в указанном направлении, вошла в палату и сразу заметила его на узенькой койке слева от окна. В помещении ещё пять таких же кроватей и на всех лежали мужчины, но ничего и никого не видела. Только его. Бледного до синевы, со впалыми щетками, прикрытого до середины обнаженной груди белой простыней. Глаза закрыты, темно-русые ресницы чуть подрагивали. Нос перевязан пластырем, удерживающим в правой ноздре трубку толщиной в палец. Рот приоткрыт и в уголке поблескивала тоненькая струйка слюны. Из-под простыни тоже тянулись трубки, концы которых уходили внутрь стеклянной бутыли на полу под койкой, наполненной чем-то жёлтым с вкраплениями крови.

Жалость сдавила сердце когтистой лапой. Непередаваемо тяжело видеть его таким. Захлюпала носом и с величайшей осторожностью опустилась на колени у изголовья. Погладила Андрея по плечу и что-то зашептала. Банальное, избитое, бессвязное и по-девичьи глупое.

— Малая, хорош шипеть мне на ухо, — донеслось вдруг, и я вскинулась, чтобы увидеть его кривую ухмылку. Голос едва различным и бесцветен, да и глаза казались потухшими, чужеродными и ещё более глубокими, чем прежде.

Краем мысли отметила, что вообще с трудом его узнавала.

— Ты как? — размазывая по лицу сопли и слезы, схватилась за край подушки и продвинулась ближе, чтобы расслышать тихий ответ.

— Говорить больно, эта хрень в носу мешает. А в остальном огурцом.

Скривился от боли, и мне видно, как попытался содержать стон. Затем приподнялся и взглядом попросил взбить подушку, чтобы мог полулежать — полусидеть.

— Ты чего здесь, малая?

— Тебя навещаю, мне сказали, лежачим больным уход нужен.

— Я подумал, тоже тут лежишь. Видок у тебя…

Я смущённо отвернулась. И что мне на это ответить? Спасибо, что терпишь мою мерзкую физиономию?

— Я не в том смысле, Ань. Слышишь? — погладил меня по макушке растопыренной пятерней, и урчать захотелось от удовольствия. — Мне говорили, что ты в реанимацию приходила. Сеструха.

Засмеялась, снова встречаясь с ним взглядом. Он лишь улыбнулся уголком рта, а его рука по-прежнему на моих волосах, перебирала между пальцами самые кончики. И в эту секунду поняла, что потерять его было бы равносильно смерти.