Порочная преданность

17. Женева

Тишина между нами давит.

Призрак всегда говорит. Всегда дразнит, провоцирует. А сегодня он просто… сидит. Неподвижно, как статуя, даже не моргает.

Но он определенно наблюдает за мной.

Его взгляд не потеплел. Наоборот, он стал жестче, сосредоточеннее. Карие глаза горят так, что почти отливают золотом. В них нет насмешки, только злость.

Он злится на меня?

Пусть. Я злюсь на Призрака с нашей первой встречи.

Я ерзаю на стуле.

— Я пришла сюда не для игры в гляделки. Мне нужны ответы.

Мужчина прищуривается. Совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы понять, что он меня услышал. И все же он по-прежнему молчит.

— Что ты знаешь о восемнадцатом апреля? — спрашиваю я.

В его глазах мелькает странный блеск, но он не произносит ни слова.

Проклятье.

Я смотрю на цепи на его запястьях, те слегка сдвигаются, когда его пальцы дергаются. Под его привлекательной внешностью что-то клокочет, темное и опасное. Я знаю этот взгляд… это ярость, с трудом удерживаемая под контролем.

Я пробую снова, смягчая голос:

— Призрак, пожалуйста. Откуда ты знаешь о той ночи?

Его губы приоткрываются, но вместо ответа он наклоняется вперед, не отрывая от меня взгляда. Я выдыхаю и начинаю подниматься, когда его голос останавливает меня. Он низкий и грубый, как осколки стекла, трущиеся друг о друга.

— Кто тебя тронул?

Я медленно опускаюсь обратно на стул, пульс ускоряется. Не туда я хотела вести этот разговор. Я пришла за ответами о своих родителях. Не для того, чтобы обсуждать Мэйсона.

— Призрак…

— Кто. Блядь. Тебя. Тронул? — теперь его голос жестче, он с усилием выдавливает каждое слово.

Я сжимаю зубы, пытаясь сохранить самообладание, но от его напора по коже ползут мурашки. Призрак не отступит. И я невольно гадаю, что он сделает, если я скажу ему то, что он хочет услышать.

— Речь не обо мне. Я спрашиваю про восемнадцатое апреля.

— Я не хочу говорить о твоих родителях, — говорит он отрывисто. — Я спрашиваю о тебе. Кто тебя обидел?

Я выдыхаю, пытаясь успокоиться.

— Никто.

— Не ври мне, доктор Эндрюс. — Теперь его слова звучат мягче, почти игриво, но под ними скрывается что-то зловещее, куда более опасное, чем его обычный тон. — Ты позволила ему ударить себя. Почему?

Я напрягаюсь, мышцы каменеют, когда слова Призрака доходят до меня. О чем он, черт возьми, говорит? Первый порыв — огрызнуться, сказать, что он неправ. Ни одна женщина не позволит мужчине поднять на себя руку. Это абсурд. Я не позволяла Мэйсону причинить мне боль. Я просто не ожидала удара.

Но в глубине души я знаю, что это не совсем правда.

Я не отступила. Не отвернулась и не убежала. Я стояла перед Мэйсоном, глядя ему прямо в глаза, бросая вызов, провоцируя его к потере контроля.

Когда его кулак встретился с моим лицом, часть меня не была удивлена. Я сама довела его до этой грани. Не потому, что была слабой или беспомощной. А потому, что я хотела этого. Огонь, горевший внутри меня, требовал чего угодно — хоть чего-то, что заставило бы меня почувствовать себя живой.

В памяти вспыхивает тот момент: ярость Мэйсона, то, как исказилось его лицо за секунду до удара. Но вместо страха и сожаления я почувствовала чистое удовлетворение.

В тот миг я не была жертвой. Я была катализатором.

Откуда, черт возьми, Призрак это знает?

Я беру себя в руки и сохраняю нейтральное выражение лица, хотя сердце колотится в груди. Призрак смотрит на меня так, будто видит насквозь. Он склоняет голову, словно бросая вызов. Ждет, что я произнесу это вслух.

Но я не стану.

— Это не твоё дело, Призрак.

— Всё, что связано с тобой, — моё дело. Где ты живешь. Что делаешь. С кем трахаешься. Всё.

— Ты мной не владеешь.

Он смеется. Звук одновременно чувственный и пугающий, от него по коже пробегают мурашки — от страха и… от чего-то, что я отказываюсь признавать.

— Вообще-то, владею, доктор Эндрюс. Ты моя. И никто другой не имеет права причинять тебе боль. Только я.

— Ты…

— Назови его имя и я отстану.

Я с щелчком стискиваю зубы. Призрак может давить на больное, но он не заставляет меня признаться, что я сама довела Мэйсона до точки кипения, спровоцировала его выплеснуть гнев, чтобы освободить мой собственный.

На фоне предыдущего общения с Призраком это почти поблажка.

— Мэйсон.

— Это моя хорошая девочка.

Призрак улыбается мне впервые за сегодня, и я игнорирую то, как кровь приливает к телу.

— Ты ведь ничего не сделаешь, правда? — спрашиваю я.

— А что я могу сделать? — он трижды дергает наручники, и металлический лязг режет слух. — Я здесь, а он там.

Я бросаю на Призрака тяжелый взгляд.

— Учитывая наше недавнее общение в цифровом формате, я не стала бы ничего исключать.

Он кивает.

— Справедливо. Я весьма изобретателен. Ты это со временем усвоишь.

— Не трогай Мэйсона.

— Почему? — Призрак хмурится. — Око за око. Или, по крайней мере, щека за щеку.

Я удерживаюсь от того, чтобы коснуться лица, хотя под пристальным взглядом Призрака кожа предательски теплеет. Именно поэтому я не хотела приходить к нему. Он ничего не упускает, и я знала, что он заставит меня объяснять этот синяк.

— Мэйсон того не стоит, — говорю я.

— Но ты стоишь. Ты стоишь всего, Женева.

Его слова обвиваются вокруг меня, как змея, прежде чем скользнуть глубоко внутрь, проникая в места, о существовании которых я даже не подозревала. Проникновенность его голоса, то, как он произносит это — как обещание, как неоспоримую истину, — пускает по мне ток, разжигая нечто, что я изо всех сил пыталась подавить. Несмотря на моё самообладание, я не могу остановить притяжение, этот темный магнетизм, которым он владеет так легко.

Я ненавижу то, что он может вызвать во мне такие чувства.

Я ерзаю на стуле, скрещивая руки на груди, словно этот жалкий жест способен защитить меня от силы его слов. Но он не защищает. Наоборот, я лишь острее осознаю, как трудно мне удерживать дистанцию.

Остановить своё влечение.

Это неправильно на столь многих уровнях. Он осужденный убийца, мастер манипуляций и совершенно безумен. Я не должна сидеть здесь, чувствуя, как покалывает кожа, а сердце бешено колотится в груди.

Его прежнее заявление о том, что я принадлежу ему, вкупе с его преданностью должно было бы пугать меня до дрожи. Вместо этого меня пугает другое — то, насколько мне это нравится. Насколько меня радует это.

— Пообещай мне, что не тронешь Мэйсона, — говорю я.

— Зачем? Тебе же на него плевать.

Я морщусь от правдивости его слов.

— Это не значит, что я жажду мести.

— О, тут я с тобой не согласен.

— Что ты…

Он перебивает меня смешком.

— Ты всё еще здесь, верно? Сидишь напротив меня и хочешь получить информацию об убийцах твоих родителей? — он откидывается на спинку стула, не отрывая от меня взгляда. — Давай лучше поговорим о том, зачем ты пришла. Но сначала у меня есть условия.

— Условия?

— Порция информации за порцию свободы, — мягко говорит он. — Так это будет работать.

Я сужаю глаза.

— Что ты подразумеваешь под свободой?

Он отмахивается.

— Мелочи. Ничего слишком радикального, но достаточно, чтобы наши беседы стали более комфортными. Я даже яйца почесать не могу при необходимости. Ты не представляешь, как это бесит.

— И что ты предлагаешь?

Он склоняет голову набок, несколько секунд изучает меня, прежде чем ответить.

— Отстегни меня от стола. Дай мне свободно двигаться, пока мы разговариваем. Разумеется, наручники останутся. Нет необходимости беспокоиться о твоей безопасности. — Он подмигивает. — Пока что.

Предложение посылает через меня волну дискомфорта. Позволить ему свободно двигаться, даже в наручниках, — риск. Но мне нужны ответы. Мне нужно, чтобы Призрак рассказал, что знает о восемнадцатом апреля, о ночи, когда убили моих родителей. И если это единственный способ их получить…

— Хорошо, — бросаю отрывисто.

Он ухмыляется, явно довольный собой.

— Я знал, что ты поймешь.

Я поднимаюсь и иду к двери, чтобы поговорить с охранником, дежурящим снаружи. Когда я даю ему указание отстегнуть Призрака от стола, охранник колеблется, бросая настороженный взгляд на заключенного, прежде чем неохотно подчиниться. Ему требуется минута, чтобы подойти к стороне Призрака за стеклом, но затем он снимает со стола цепи, оставляя только наручники на запястьях.

Призрак разминает кисти, и на его губах играет едва заметная улыбка, а я возвращаюсь на своё место, сохраняя внешнее спокойствие, хотя с каждой секундой пульс учащается. Сдвиг в расстановке сил ощущается физически, но я не собираюсь упускать шанс докопаться до прошлого.

Я достаю маленький карандаш и клочок бумаги, которые спрятала в кармане.

— Теперь говори. Кто был там в ту ночь? Кто убил моих родителей?

Призрак внимательно смотрит на меня, прежде чем ответить.

— Андре Биссе.

Имя ни о чем мне не говорит, но я записываю его, сохраняя бесстрастное выражение лица, хотя мысли мчатся вскачь. Кто, черт возьми, такой Андре Биссе?

— Теперь предоставь мне еще немного свободы, — тихо поддразнивает Призрак.

— Чего ты хочешь?

Его взгляд скользит к камерам в углах комнаты, красные огоньки на них ровно мигают.

— Выключи камеры. Давай поговорим по-настоящему, без посторонних глаз. Если только ты не увлекаешься вуайеризмом? Я не осуждаю фетиши, доктор Эндрюс.

Я скриплю зубами. Позволить Призраку свободно двигаться — это одно, но отключить камеры? Это даст ему слишком много власти.

Но я знаю, как это работает. Он больше ничего не скажет, пока не получит желаемое.

Я смотрю на него, взвешивая все риски, пока в голове вихрем проносятся возможные последствия. Он всё еще в наручниках. Всё еще скован. Охранник прямо за дверью.

Вот только отключенные камеры означают, что я лишаюсь страховки. Я останусь с ним наедине во всех смыслах.

— Прекрасно, — говорю я, прежде чем успеваю хорошенько обдумать это. — Но если ты захочешь встречу в комнате без стекла между нами, можешь попрощаться с этой идеей.

Улыбка Призрака расширяется, становится мрачной и хищной.

— Боишься остаться со мной наедине, доктор Эндрюс?

Я игнорирую его, встаю и снова подхожу к двери, отдавая охраннику распоряжение отключить камеры. Он медлит, явно встревоженный просьбой, но я напоминаю ему, что это часть процесса — способ завоевать доверие Призрака и выстроить наши отношения «врач — пациент». В конце концов охранник подчиняется.

Красные огоньки гаснут и меня накрывает плохое предчувствие.

Я возвращаюсь на своё место и снова встречаюсь с Призраком взглядом.

— Кто еще замешан?

Он закидывает руки за голову, его поза нарочито расслабленная, будто мы сидим в кофейне, а не в тюрьме.

— Это наш новый протокол. Каждый раз, когда ты приходишь, я хочу быть только в наручниках и без камер.

Как только я получу нужную информацию, я больше не появлюсь здесь, так что ничем не рискую.

— Ладно. Назови еще одно имя.

— Луис Домингес.

Я записываю его, по-прежнему не узнавая. Сейчас это не имеет значения. Найду их позже.

— Кто-нибудь еще?

Призрак цокает языком с укором.

— А где моя порция свободы?

Я не скрываю раздражения.

— Чего ты еще можешь хотеть?

— Кроме тебя? Немногое. Пока что я хочу больше твоего времени.

То, как он говорит, что хочет меня, будто это самая естественная вещь на свете, вызывает во мне волну острого осознания. Но я отталкиваю это чувство, сосредотачиваясь на цели — закончить список имен.

— Я здесь, разве нет? — спрашиваю я.

— Да, но мне нужно быть уверенным, что ты вернешься. Поэтому я хочу, чтобы ты составила на меня полный психологический портрет.

Я замираю, карандаш зависает над клочком бумаги, пока я обдумываю его просьбу. И почему он этого хочет. Не могу отрицать, что изучение Призрака на более глубоком уровне привлекает меня в профессиональном плане. Не только потому, что таких преступников, как он, еще не было и это стало бы прорывом, но и потому, что именно я могла бы войти в историю как та, кто провела его психологический разбор.

С другой стороны, проводить больше времени с Призраком в любом формате — опасно для меня и психологически, и эмоционально. Я понимаю, что он манипулирует мной, и не могу это остановить, даже когда ясно вижу все приемы, к которым он прибегает. Призрак знает обо мне слишком много, и это лишает меня возможности выстроить против него эффективную защиту. Но составленный на него психологический портрет мог бы дать мне преимущество.

Я поднимаю на него взгляд. Он наблюдает за мной, и в его глазах мелькает насмешливый блеск, словно он точно знает, что происходит у меня в голове: борьба между профессиональным интересом и инстинктом самосохранения.

— Я сделаю это, — говорю я. — При условии, что во время оценки ты будешь говорить правду.

— Без проблем. — Его улыбка становится шире. — Это свидание.

— Но, — быстро добавляю, — будут ограничения.

Он приподнимает бровь.

— Ограничения?

— Три визита. И всё, — твердо говорю я. — Я использую это время, чтобы собрать необходимые данные для твоего психологического портрета. После этого мы закончим.

Он тихо усмехается и качает головой.

— Три? Ты думаешь, что сможешь разобраться во мне всего за три встречи, доктор Эндрюс? Впечатляет. Правда.

— Ты удивишься, на что я способна, если ты будешь сотрудничать.

Улыбка Призрака гаснет, взгляд сужается.

— Десять — и мы договорились.

Потратить несколько месяцев на встречи с ним? Ни за что, черт возьми.

— Пять, — возражаю я.

— Семь.

— Пять. Это моё окончательное предложение.

Он ухмыляется.

— По рукам. Ты жесткий переговорщик, доктор Эндрюс. Но все пять мне не понадобятся.

— Что? — я морщу лоб в замешательстве. — О чем ты вообще говоришь?

— Я выйду отсюда раньше. — Его голос становится низким. — И вот тогда начнется самое интересное.