Порочная преданность

26. Призрак

Поехали!

Жаль только, что не хватает попкорна для шоу.

Я прислоняюсь к стене у койки, всё внимание приковано к маленькому экрану в руке. Я бережно держу телефон — не только чтобы скрыть его от любопытных взглядов, устремленных в сторону моей камеры, но и потому, что это моя единственная связь с Женевой.

Камера у её дома оживает ровно в тот момент, когда такси подъезжает к обочине, и по моей коже пробегают мурашки. Мне даже не нужна зернистая картинка, чтобы понять, что это приехала она: уведомление пришло в ту же секунду, как поблизости определилось её местоположение. И всё же я смотрю, как она выходит из машины, жадно впитывая её вид.

В камере сыро и холодно, но это не имеет значения, поскольку моя кровь начинает кипеть каждый раз, стоит мне взглянуть на Женеву. Даже затхлый воздух вокруг будто вибрирует от моего ожидания. Наверное, это самое близкое к счастью, что я когда-либо испытывал…

Если не считать момента, когда я увидел её впервые.

Когда Женева подходит к своей квартире, я выпрямляюсь, пальцы крепко сжимают телефон, пока я наблюдаю, как она открывает дверь. Её колебание едва заметно, но оно есть — короткая пауза перед тем, как войти. В ту секунду, когда дверь закрывается за её спиной, она выдыхает, немного расслабляясь.

Я ерзаю на матрасе, регулируя яркость, когда камеры в её квартире оживают. Быстро окинув комнату взглядом, она решительно направляется к задней двери, и я ухмыляюсь, потому что знаю, за чем она идет. И действительно, она хватает бейсбольную биту, прислоненную в углу.

— Это моя девочка, — бормочу я.

Женева вертит биту в руках, проверяя вес, сжимает хватку и начинает прочесывать квартиру. Напряженная поза и то, как тщательно её взгляд скользит по каждому сантиметру пространства, забавляют меня. Она готовится к столкновению, которого не будет.

По крайней мере, пока.

Когда она наконец направляется в спальню, моё дыхание учащается, а пульс отбивает неровный ритм. Первый ракурс камеры в этой комнате не совсем удачный, поэтому я просматриваю еще три, пока не нахожу идеальный. Пока не могу отчетливо разглядеть, как её тело цепенеет, а губы приоткрываются от резкого вздоха.

Её реакция восхитительна. Волна удовлетворения накрывает меня с такой силой, что кружит голову, и я стону от наслаждения.

— Давай, Женева, — шепчу хрипло. — Посмотри, что я для тебя оставил.

Она откладывает биту, чтобы дотянуться до открытки, я прикусываю губу, сдерживая еще один стон. Хотя это не мешает мне возбудиться.

Её руки дрожат, когда она открывает открытку, губы беззвучно шевелятся, пока она читает мой стих. Наблюдать, как она теряет самообладание, разрываясь между страхом и яростью, — совершенство. Мне нравится, как её пальцы сжимаются вокруг открытки за секунду до того, как её колени подкашиваются и Женева оседает на матрас. Нравится, как она в отчаянии смотрит на стих, как каждая клетка её тела жаждет понять, зачем я его оставил и что всё это значит.

Если она хочет получить ответы, ей придется прийти ко мне.

Женева хватает биту и вскакивает на ноги. Она движется почти как призрак — тихо, методично прочесывая квартиру в поисках угроз, которых она никогда не найдет. Это завораживает, правда, то, как она разрывается между инстинктом и разумом, как её ум пытается рационализировать то, что сердце уже знает…

Я был там.

Камеры позволяют мне следить за ней по всей квартире, пока она не возвращается в спальню и не открывает коробку. Она не выкидывает свечу. Я знал, что не выкинет. Женева слишком любопытна, слишком привязана к той связи, которую упорно отказывается признавать. Вместо этого она осторожно ставит свечу, словно боится её разбить, и крепко сжимает открытку.

— Почему? — её голос едва слышен, но мне не нужен звук, чтобы понять, что он полон разочарования.

Я наблюдаю, как она сидит, забыв про биту рядом. Свеча, открытка, аромат — всё это части меня, вплетенные в её дом, её жизнь, в каждый её вдох. На моих губах расползается довольная улыбка. Это не просто послание. Это обещание.

Женева — моя.

Потребность прикоснуться к ней гложет меня, но я отмахиваюсь от неё. Терпение — результат контроля. А контроль — это умение ждать. Возможно, я пока не могу трахнуть Женеву, но это не значит, что не пришло время для следующего шага в моем плане.

Лязг металла эхом прокатывается по коридору, вырывая меня из мыслей о Женеве. Звук становится громче по мере того, как кто-то приближается к моей камере. Мне даже не нужно поднимать голову, чтобы понять, кто это. Ритм шагов и едва заметное шарканье стертой подошвы выдают офицера Дженнингса. Мужчины, который гордится своей властью, но при этом настолько неуверен в себе, что компенсирует это показной бравадой.

Хотя, если бы мы мерялись членами, он бы точно разревелся.

Когда Дженнингс подходит к моей камере, он останавливается, одной рукой сжимая прутья решетки, а другую положив на дубинку на поясе. Он коренастый, с животом, нависающим над ремнем, и постоянно красным лицом от злоупотребления алкоголем. Форма безупречно выглажена, но ботинки потертые и заляпаны грязью. Его внимание к деталям проявляется лишь тогда, когда ему это выгодно.

— Прогулка, — говорит он. — Не заставь меня пожалеть об этом.

Медленная, расслабленная улыбка расползается по моему лицу.

— Ты ранишь мои чувства, Дженнингс. Когда это я доставлял проблемы?

Его глаза сужаются, по лицу пробегает вспышка раздражения.

— Не играй со мной. Мы оба знаем, какая у тебя репутация.

— Репутация? — прижимаю руку к груди, изображая оскорбление. — Да я образцовый заключенный.

Дженнингс фыркает и бросает взгляд вдоль коридора, чтобы убедиться, что никто не подслушивает.

— Образцовый, как же. Я выпускаю тебя только потому, что так положено по протоколу. Но стоит тебе сделать хоть что-то подозрительное, и я тут же отправлю твою задницу в карцер.

Вот в чем особенность Дженнингса… Он любит строить из себя крутого, но читается элементарно. Подергивание пальцев у дубинки и то, как его взгляд мечется по углам, когда ему кажется, что я смотрю слишком внимательно, выдают страх. Не такой, чтобы он отказался выполнять работу, но достаточный, чтобы держать его в постоянном напряжении. Он боится не бунта или драки.

Он боится меня.

И я намерен оставить всё как есть.

— Я буду паинькой, — спокойно говорю я, поднимаясь и неспешно направляясь к двери. — Слово скаута.

— Ты не скаут, — бурчит он, открывая дверь и тут же отступая, держась на безопасном расстоянии, пока я выхожу. — Не делай глупостей. Лучше не испытывай меня.

Я одариваю его еще одной улыбкой — на этот раз холодной.

— О, Дженнингс. Ты так говоришь, будто я не способен убить тебя просто ради удовольствия.

Он ничего не отвечает, лишь дергает головой в сторону коридора. Я неторопливо иду следом, расслабленно опустив руки по бокам. Охранник пристально наблюдает за мной, готовый защищаться при первом же признаке опасности, всё его тело напряжено.

Когда мы выходим во двор, воздух меняется. Он заряжен, но чего еще ожидать, когда в одном месте собирается толпа убийц? Заключенные держатся небольшими группами, их голоса тихие, а взгляды цепкие. Солнце палит по растрескавшемуся бетону и выжженной траве, запах пота пропитывает всё вокруг.

Я окидываю пространство взглядом с привычной легкостью, скользя по кучкам преступников. Они предсказуемы — каждая группа строго следует своей роли: позеры-громилы, хищники, выискивающие слабых, и одиночки, которые считают, что невидимость равна безопасности.

В дальнем углу я нахожу долговязого заключенного с круглыми испуганными глазами, расхаживающего взад-вперед. Его ботинки топчут траву, движения методичные, почти ритмичные, а пальцы подрагивают на ходу, словно он считает шаги или проводит в уме расчеты.

И снова здравствуй, Малыш.

Я наблюдаю за ним еще несколько секунд, прокручивая в голове план. Он идеально подходит для того, что я задумал. Такого, как он, не нужно запугивать. Этому парню требуется лишь правильное давление и обещание.

— Дженнингс, — говорю, даже не глядя на охранника. — Можешь расслабиться. Я просто вышел подышать свежим воздухом.

Он ворчит в ответ, но я чувствую его взгляд на себе, его скепсис висит в воздухе, как вызов. Пусть сомневается. Пусть смотрит. Когда я закончу, он даже не поймет, что всё это время тоже был частью плана.

Пока же моё внимание сосредоточено на Малыше. Парень — не боец по натуре. Он мыслитель. Но не настолько, чтобы быть невосприимчивым к манипуляциям. Напротив, именно это делает его идеальной мишенью.

Тревожность Малыша почти осязаема — она окутывает его, словно саван. В том, как он сутулится. В том, как его взгляд дергается к каждой тени, будто он ждет, что оттуда что-то выскочит. Он уже в ловушке собственного разума.

Я подхожу медленно, не торопясь, будто просто наслаждаюсь солнцем, как и все остальные. Малыш поднимает взгляд, когда я приближаюсь, наши глаза встречаются на долю секунды — и он тут же отворачивается.

— Добрый день, — говорю дружелюбно, сохраняя легкий тон. Я замираю в нескольких шагах — достаточно близко, чтобы привлечь внимание, но не настолько, чтобы спугнуть его.

Малыш замедляет шаг, но не останавливается.

— Чего тебе? — голос низкий, настороженный. Он больше не смотрит на меня, его внимание приковано к земле, а пальцы нервно подергиваются по бокам.

Я тихо усмехаюсь, скрещивая руки на груди.

— Расслабься, Малыш. Я здесь не для того, чтобы вредить тебе. Скорее наоборот.

Его челюсть напрягается от моего обращения, но он меня не поправляет. Хорошо. Он податлив, даже если сам еще не осознает этого.

— Мне это не интересно, — бросает он и ускоряет шаг, движения становятся дергаными.

Я делаю шаг вперед, ровно настолько, чтобы помешать ему пройти и заставить остановиться. Он цепенеет, его взгляд мечется к скоплениям заключенных, словно он ищет путь к отступлению.

— Кто-то копался в твоих вещах, да? — спрашиваю я.

Он резко вскидывает голову, широко раскрытые глаза вспыхивают подозрением.

— О чем ты?

— Ты же это заметил, — я наклоняю голову, изучая его. — То, как твои вещи оказываются не на своих местах, как кто-то вторгается в твоё пространство. Книги с вырванными страницами, чтобы ты не мог понять содержание. А еще та записка, которую ты нашел вчера.

Его губы приоткрываются, по лицу пробегает удивление, прежде чем он берет себя в руки.

— Откуда ты…

— Скажем так, я умею замечать детали. И я вижу закономерности, Малыш. А закономерность здесь следующая: кто-то над тобой издевается.

Он тяжело сглатывает, его пальцы снова дергаются, когда он отводит взгляд.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Не прикидывайся идиотом, — говорю я, мой тон становится резче, чтобы пробиться сквозь его отрицание. — Ты чувствуешь это. Взгляды. Шепот. Они становятся навязчивей, и твоё время на исходе.

Я отступаю на шаг, давая ему пространство, чтобы переварить услышанное. Важно не давить на него. Пока нет.

— Почему ты мне это говоришь? — он оглядывается по сторонам, его глаза расширяются. — Ты пытаешься мне помочь?

Я фыркаю.

— Черта с два. Я эгоистичный мудак.

— Тогда почему?

— Потому что я не хочу, чтобы Дженнингс получил то, чего добивается.

— Дженнингс? — повторяет он, в его голосе сквозит растущее беспокойство.

Я медленно киваю.

— Да, Дженнингс. Ты правда думаешь, что он из тех, кто заботится только о службе и плевать хотел на побочные выгоды? Открой глаза, Малыш. Он выделил тебя с первого дня. Все эти «случайные» проверки. Дополнительные смены в прачечной. То, как он на тебя смотрит. Это не совпадение.

Его дыхание учащается.

— Почему?

— Потому что он видит в тебе слабость. А слабость легко использовать. Дженнингс ничем не отличается от ублюдков здесь, во дворе. Просто он носит форму и прячется за значком. Поверь мне, он хочет, чтобы ты был напуган и изолирован — чтобы потом делать с тобой всё, что заблагорассудится.

Взгляд Малыша устремляется в дальний конец двора, где стоит Дженнингс. Его поза расслабленная, но глаза непрерывно скользят по площадке. Словно по сигналу, охранник поворачивает голову в нашу сторону. Когда его взгляд на мгновение задерживается на Малыше, тот напрягается рядом со мной.

— Видишь? — шепчу я. — Он смотрит прямо на тебя. Снова. Гребаный извращенец.

Малыш тяжело сглатывает, кадык дергается, когда его взгляд возвращается ко мне. Паранойя — невероятно податливая вещь. Настоящий шедевр в руках того, кто умеет её лепить.

— Видишь? — повторяю, не повышая голоса. — Он даже не пытается быть осторожным.

— Я… я никогда этого не замечал, — заикается Малыш.

— В этом-то и суть. Ты и не должен был замечать. Ты должен был думать, что тебе всё кажется.

Я раскачиваюсь на пятках и опускаю взгляд, заметив, как что-то блестит на солнце. У края бетонной площадки лежит пенни — тусклый и затертый, до странности неуместный в пустом дворе. Я наклоняюсь, поднимаю его и тихо усмехаюсь. Малыш вздрагивает от звука, его нервы уже на пределе.

— Забавная штука с монетами, — размышляю я, переворачивая её в руке. — Они повсюду, но большинство людей даже не утруждаются поднять их. Слишком незначительные. Слишком бесполезные.

Малыш хмурится, его беспокойство ненадолго сменяется недоумением.

— При чем тут это?

Я поднимаю пенни, давая свету на секунду зацепиться за металл, после чего убираю монету в карман.

— Люди недооценивают мелочи, Малыш. Те, которые считают неважными. А ведь именно они способны изменить всё.

Он морщит лоб, но я не даю ему времени ответить. Отхожу в сторону, разворачиваясь к другой части двора, и небрежно машу ему рукой.

— Смотри в оба, — бросаю через плечо. — И не роняй мыло.