Порочная преданность

18. Призрак

Женева снова пьет вино.

Значит, сегодняшний визит все-таки выбил её из колеи. Если бы она не считала, что я действительно способен сбежать из тюрьмы, она бы не была так напряжена.

Я провожу большим пальцем по её изображению на экране телефона, жалея, что сейчас не рядом с ней. Если я не отступлю от задуманного, скоро мне не нужно будет довольствоваться фантазиями.

Она сидит в гостиной, в спортивных штанах и рваной футболке. Свет от телефона подсвечивает её лицо, пока Женева бездумно листает соцсети. Я внимательно наблюдаю за ней: как она поджимает губы, как между бровями появляется морщинка. Она — самое красивое и самое сложное создание из всех, что я когда-либо видел.

Неизвестный:

Оставайся сегодня дома, доктор Эндрюс.

Наблюдение за Женевой в реальном времени никогда не перестает возбуждать меня. Её тело напрягается в тот же миг, когда приходит уведомление о сообщении. Она открывает его, и её брови резко сходятся. По лицу пробегает растерянность, за которой быстро следует раздражение и легкая злость. Она начинает печатать что-то, чего я не могу разобрать, затем замирает. Тонкие пальцы зависают над клавиатурой, прежде чем она стирает написанное.

Женева поджимает пухлые губы, и мои мысли моментально сворачивают не туда. Я уже предвкушаю, как засуну член ей в рот, как её язык обведет головку, прежде чем я войду глубже и заставлю её подавиться… Она снова начинает печатать, и резкие движения выдергивает меня из фантазии. Ого, меня конкретно унесло. И-и-и… я снова здесь.

Женева:

Можешь продолжать верить в то, что я принадлежу тебе, но ты ошибаешься. Я докажу тебе это.

Я тихо посмеиваюсь, качая головой. Она сильная, этого у неё не отнять, но я знаю её лучше, чем она сама. И сейчас моей девушке нужно усвоить, что я никогда не бросаю слов на ветер.

Неизвестный:

Мой милый доктор, на этот раз тебе стоит послушать. Я принимаю близко к сердцу твои же интересы.

Женева:

У тебя нет сердца.

Неизвестный:

Когда-то было. Наверное. В любом случае будь умницей и оставайся дома. Я не шучу.

Женева:

А если не останусь?

Неизвестный:

Действия имеют последствия.

Я не свожу глаз с Женевы, внимательно наблюдая за её реакцией. Её дыхание учащается, когда угроза достигает цели. Она не отвечает, просто сидит, обдумывая варианты. Непокорность сталкивается с осторожностью. Страх борется с яростью. Всё написано у неё на лице.

Хорошая девочка. Подумай как следует.

Женева:

Какие именно последствия?

Неизвестный:

Необратимые.

Её пальцы снова начинают летать по экрану, она печатает быстро, резче, чем прежде. Злость на её лице прекрасна.

Женева:

Иди в задницу.

Неизвестный:

К сожалению, не сегодня. Но скоро. Обещаю.

Я выжидаю несколько секунд, прежде чем отправить следующее сообщение, смакуя напряжение между нами. Черт, что эта женщина со мной делает.

Неизвестный:

Наслаждайся вечером. Потому что я точно буду.:)

Женева:

Что ты собираешься сделать?

Женева:

Ты должен мне сказать.

Я усмехаюсь. Она пытается убедить себя, что всё еще держит ситуацию под контролем, требуя от меня ответов. Это даже мило. Правда. Но не сработает. Она не может контролировать меня — так же, как я не могу контролировать свою одержимость ею.

Я оглядываю свою камеру: стены — не более чем мираж заточения. Восприятие изменчиво, и я всегда был хорош в том, чтобы формировать его по своему усмотрению. В этом есть сила, но и у семьи Мэлоун её предостаточно. Джулио Мэлоун возглавляет крупнейший преступный синдикат по эту сторону Соединенных Штатов.

А раз он работает на меня, значит, и его люди тоже.

Мысли уносят меня на год назад — к тому моменту, когда я впервые начал свою кампанию против них.

— У людей есть шаблоны, что делает их предсказуемыми и чертовски скучными. Но хаос...? — я делаю паузу, на мгновение закрываю глаза и глубоко вдыхаю. — Хаос всегда вызывает у меня стояк.

Дэниел Мэлоун наблюдает за мной, его взгляд не отрывается от ножа, который я держу в перчатке, даже когда другой рукой я хватаю себя за член через брюки. Умный парень. Инстинкт велит ему сместить глаза вниз, но он борется с ним.

Как и я со своим, раз он всё еще жив.

— Кто ты? Чего ты хочешь? — спрашивает Мэлоун.

— Чего я хочу? Чего я хочу? Чего я хочу?

Я подбрасываю нож, задумчиво поджимая губы. Его глаза наконец следят за движением лезвия, не в силах сопротивляться.

Вверх. Вверх.

Вниз. Вниз.

— Малыш Дэнни, мне ничего не нужно по-настоящему. Знаешь почему? — он энергично мотает головой, и я ухмыляюсь. Он вздрагивает от зловещего выражения моего лица, а моя улыбка становится шире. — Потому что я не позволяю ничему вставать у меня на пути. Хаос рождает возможности, а у меня к ним нездоровый аппетит.

Я хватаю его за горло. Черная кожа перчаток скрипит под пальцами, когда я поддеваю ножом его подбородок и приподнимаю голову. Лезвием вверх. Он морщится, когда металл врезается кожу, но не кричит.

Какое разочарование.

— Скажи мне, когда и где будет следующая партия бриллиантов. — Я усиливаю хватку, вырывая из него хрип. — Я знаю, что у твоей семьи по всему Нью-Йорку бизнесы по огранке и полировке. Они даже не заметят, если несколько блестящих камушков пропадут.

— Заметят, — выдыхает он со свистом. — И они убьют меня.

— Нет. Я убью тебя.

— Я не могу пойти против своей семьи.

Я отталкиваю его с такой силой, что деревянный стул качается, прежде чем с грохотом встать на все четыре ножки.

— Семья. Familia. Famille. У меня тоже когда-то была.

При мысли о родителях у меня из горла вырывается смешок и перекатывается по языку. Он нарастает, с каждой секундой становясь всё громче и истеричнее. Глаза Мэлоуна расширяются от моего приступа, во взгляде блестят страх и замешательство.

— Это не смешно, мужик, — говорит он. — Кем бы ты ни был, тебе стоит знать: семья Мэлоунов не терпит конкуренции на своих улицах. Ты буквально напрашиваешься на смерть, ублюдок.

Я резко смыкаю челюсти, зубы щелкают.

— Ты исходишь из того, что смерть пугает меня настолько, чтобы быть угрозой.

— Разве нет?

Моё фырканье заполняет тишину.

— Смерть — это мой холст, а я художник. А теперь пришло время собрать материалы и начать писать.

Мэлоун отшатывается на стуле.

— Материалы?

Я смахиваю пот с его виска и растираю влагу между пальцами в перчатке.

— О да, малыш Дэнни. Я размажу твою кровь, пот и слезы по всему этому месту так, что любая работа Поллока⁴ покажется бледной копией.

Славные были времена.

Как только я «убедил» семью Мэлоунов, что им выгоднее работать со мной, я заполучил полное содействие охранников еще до того, как переступил порог Блэкуотера. Они сделают всё, что я скажу, включая молчаливое соучастие и фальсификацию записей с камер. Конечно, был тот один охранник, который конфисковал мой телефон. В первый и последний раз.

Поразительно, насколько эффективной может быть отрубленная рука.

Мой сегодняшний побег будет временным. На этот раз. Мне нужно всего пару часов.

Бросив последний взгляд на Женеву, я блокирую телефон и убираю его в карман, затем встаю с койки и подхожу к двери. С ухмылкой на лице хватаюсь за прутья и кричу:

— Марко⁵!

Из другой камеры раздается крик:

— Поло, ублюдок. А теперь заткнись! Я пытаюсь спать!

— О, Марко-о-о! — повторяю я громче.

Тюремный блок наполняется криками и руганью. Затем передо мной появляется охранник, потный, будто он бежал сюда.

— Чего тебе, Призрак?

— Я бы хотел прогуляться, офицер Джеймс.

Во взгляде охранника мелькает тревога, пальцы подрагивают у бедра. Он понимает, что это значит, но погряз слишком глубоко, чтобы просто уйти. Джеймс не колеблется. Резко кивнув, он разворачивается, сдергивает ключи с пояса и отпирает дверь моей камеры. Звук открывающегося замка никогда не перестанет будоражить меня.

Когда я выхожу, какофония звуков, состоящая из криков, насмешек и проклятий, рикошетом отскакивает от стен. Я глубоко вдыхаю, позволяя хаосу накрыть меня и подпитать, пока иду вдоль рядов камер, а охранник шагает рядом. Большинство заключенных не обращают на меня внимания, они погружены в собственные миры ярости и сожалений. Но некоторые смотрят на меня. И один из них особенно привлекает моё внимание.

Фрэнк «Скиннер»⁶ Бернс. Серийный насильник. Парень, чьи извращенные аппетиты принесли ему здесь отвратительную репутацию. Скиннер сидит на краю своей койки, сальные волосы свисают ему на лицо, а сам он злобно сверлит меня взглядом через решетку. Его глаза следят за каждым моим движением, наполненные той особой мукой, которой обладают только такие, как он. Хищники, потерявшие свою власть.

Его губы кривятся в ухмылке, но он молчит, просто наблюдает за мной, как загнанное в угол животное. То, которое распознало альфу рядом.

Я улыбаюсь и иду дальше. Мне не нужно ничего говорить. Все уже слышали слухи обо мне… потому что я позаботился, чтобы им было о чем судачить.

Охранник ведет меня по лабиринту коридоров, его ботинки гулко стучат по бетонному полу. Я позволяю ему вариться в собственном страхе, наслаждаясь тем, как он каждые несколько шагов оглядывается через плечо, словно ждет, что я что-то выкину. Но я не спешу.

По мере приближения к дальнему концу тюрьмы коридоры становятся тише, воздух гуще от пыли и запустения. Эта часть учреждения давно заброшена. С момента постройки сюда почти никто не заходил.

Наконец охранник останавливается перед дверью. Она старая, стальная, с ржавчиной по краям. Её якобы запечатали десятки лет назад, когда это место только расширялось. Но я знаю правду. Это своего рода секрет, который начальник тюрьмы любит держать в тени. Секрет, который такие, как я, умеют обернуть себе на пользу.

Охранник колеблется, неловко перебирая ключи. Рука дрожит, когда он находит нужный и вставляет в замок. Джеймс снова бросает на меня взгляд, пот стекает по лбу.

— Ты помнишь, что будет, если проболтаешься? — спрашиваю я.

Он быстро кивает, его горло дергается, когда он сглатывает.

— Я… я помню.

— Хорошо. Я напишу тебе, когда вернусь.

Джеймс бросает на меня недоверчивый взгляд, и я не виню его. Я бы тоже не поверил заключенному, который говорит, что вернется в тюрьму. Но я не отбываю срок. Я выжидаю.

Дверь скрипит, когда я открываю ее, обнажая темный, узкий проход. Я шагаю через порог, мои чувства обостряются, когда охранник следует за мной, его присутствие теперь не более чем формальность. Передо мной тянется длинный, слабо освещенный туннель, ведущий наружу. К свободе, пусть и временной.

Я продвигаюсь дальше по заброшенному коридору, каждое моё движение обдуманно и контролируемо. Власть, которой я обладаю, не только в моих руках; она в тихом страхе, который распространился по этому месту. Как я всегда говорю, восприятие — это всё.

Интересно, как меня видит Женева. И изменится ли это к утру.

Ожидание пульсирует в венах, пока я иду по коридору и, наконец, выхожу на улицу. Прохладный ночной воздух обнимает меня, словно старая любовница, встречающая дома. В нескольких метрах поджидает машина — черный седан с тонированными окнами. Люди Джулио работают как часы.

Я отпускаю охранника и скольжу на заднее сиденье. Водитель трогается с места в ту же секунду, как я закрываю дверь. Городские огни мелькают за окном, неоновые и размытые, пока машина катит по улицам. Отсутствие стен приносит покой, однако это не та свобода, к которой я стремлюсь.

Нет, свобода бессмысленна без цели. А моя цель — Женева.

Я откидываюсь назад, лениво постукивая пальцами по двери, обдумывая следующий ход. Мэйсон уже недалеко. Люди Джулио выследили его. Вот что я называю VIP-сервисом.

Пока мы едем по городу, я переодеваюсь из оранжевого комбинезона в более удобную одежду, а мысли раз за разом возвращаются к Женеве. Рука так и тянется снова открыть трансляцию с камеры, но мне нужно сосредоточиться, а это трудно сделать, когда я смотрю на неё. Она умеет стирать весь мир вокруг, так, что остается лишь она. Единственная, кого я вижу. Единственная, кого хочу.

В любом случае, маячок в её телефоне даст мне знать, послушалась она меня или нет. Хотя я и так знаю, что нет.

И мне не терпится преподать ей урок.