Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается

Глава 11. Танец на руинах канона

Воздух в тронном зале был густым, как патока, и сладким, как забродивший мед. Тысячи восковых свечей, отражаясь в золоченых стенах и хрустальных люстрах, заливали все пространство слепящим, теплым светом. Королевский бал в честь «спасения от дракона и торжества здравого смысла» был в самом разгаре. Шелк и бархат шелестели, бриллианты сверкали, а придворные, словно роскошные бабочки, кружились в сложных па менуэта под сладковатые переливы лютней и флейт.

Света, облаченная в еще одно творение придворных портных — платье из серебристо-голубого муара, которое весило как парашют и стесняло движения не хуже наручников, — стояла у колонны и наблюдала за всем этим с привычной смесью цинизма и тоски.

Это была та самая ключевая сцена, описанная в «Каноническом своде» жирным шрифтом:

«

Бал. Танцевальная дуэль взглядов. Нечаянное прикосновение. Рука на талии. Ускоренное сердцебиение. Признание в любви под звездным небом на балконе

«.

Она видела принца Драко на другом конце зала. Он был в парадном мундире, темно-синем с серебряными позументами*, и выглядел не столько романтичным героем, сколько заложником торжественного мероприятия. Его поза была по-прежнему прямой, но в глазах, которые она научилась читать, была не холодная мощь, а скорее растерянность. Он делал то, что должен был делать: обменивался церемонными репликами с сановниками, но его взгляд постоянно скользил по залу, будто он искал точку опоры в этом море напускного веселья.

Света знала, что сейчас, по сценарию, он должен подойти к ней. Пригласить на танец. Произнести заученную, полную высокопарных метафор речь о ее глазах, похожих на изумруды, и душе, чистой как утренняя роса. А она должна была зардеться, опустить глазки и прошептать что-то о его невероятной силе и благородстве.

Тошнота подкатила к горлу. Она не могла. Даже ради спасения этого безумного мира она не могла вынести эту фарсовую сцену.

Фальшь здесь была не просто эстетической. Она была системной, встроенной в саму материю этого мира, как клей в переплете книги. Света видела её в мельчайших деталях.

Вот пожилой герцог с орденом на груди за «подвиг при Блеклых холмах» — события, которое, как она знала из свода, было инсценировкой для укрепления его политического веса.

Вот графиня, чья знаменитая «врожденная грация» была на самом деле результатом двадцати лет изнурительных тренировок с лучшими учителями, как если бы её тело было глиной, которую насильно лепили по шаблону.

Даже улыбки были правильными, отрепетированными, их уголки поднимались ровно настолько, чтобы выразить умеренную радость, но не вульгарное веселье. Сам воздух был пропитан этим — сладковатым, приторным запахом консервации. Они не жили. Они разыгрывали пьесу, где каждый жест, каждое слово было выверено и предсказуемо.

И Света, со своим острым, не зашоренным восприятием, чувствовала это как физическую боль. Её собственное платье, это серебристо-голубое чудо портновского искусства, было частью системы. Оно сковывало не только движения, но и личность, пытаясь превратить её в ходячую иллюстрацию к роману. Каждый вздох в этой патоке притворства стоил ей невероятных усилий. Она была аллергиком, заброшенным в мир, целиком состоящим из аллергена. И её организм, её психика отчаянно бунтовали, требуя глотка чего-то настоящего, даже если этим настоящим будет боль, страх или стыд. Лишь бы это не было этой душевной ватой, этой сладкой смертью в бархатных перчатках.

Ее взгляд упал на Сайруса. Он забился в самый темный угол зала, задрапированный знаменами, словно пытаясь стать частью гобелена. Он был в своем единственном приличном камзоле, который сидел на нем чуть мешковато, и смотрел на все с выражением кролика, попавшего на пир к удавам. В его руке был кубок с вином, который он не пил, а просто сжимал, как амулет.

Их взгляды встретились через всю длину зала. В его синих глазах она прочитала то же самое, что чувствовала сама: панику, одиночество, желание сбежать от этой душераздирающей фальши. И что-то еще. Что-то, что зародилось в их ночных беседах, в совместных изысканиях, в том молчаливом понимании, которое возникло между двумя людьми, знающими ужасную правду о своем мире.

Музыка сменилась. Медленный, томный вальс поплыл под сводами, обволакивая танцующие пары дымкой мнимой романтики.

И Света приняла решение.

Она отодвинулась от колонны и, не обращая внимания на удивленные взгляды, прямым путем, рассекая толпу, как ледокол, направилась к Сайрусу.

Он увидел ее, идущую к нему, и его глаза расширились от чистого, немытого ужаса. Он инстинктивно отпрянул, прижимаясь спиной к стене.

— Леди Лилианна, что вы… — начал он, но она уже была перед ним.

— Танцуете? — закончила она фразу за него, протягивая руку.

Он смотрел то на ее руку, то на ее лицо, словно она предлагала ему взять в руки раскаленное железо.

— Я… я не могу… это не… не по правилам! — прошептал он, и в его голосе была мольба.

— Правила, — сказала она тихо, но так, чтобы он услышал сквозь музыку, — сегодня вечером могут подождать. Танцуйте со мной, Сайрус.

Это был не приказ. Это была просьба. И в ее глазах он увидел не насмешку и не расчет, а то же самое одиночество, что глодало и его.

Он колебался еще мгновение, а затем, с выражением человека, шагающего с обрыва, отставил свой кубок и принял ее руку. Его пальцы были холодными и слегка дрожали.

Она повела его на паркет. Он был ужасным танцором. Он путал шаги, наступал ей на ноги, его тело было напряжено, как струна. Но она не отпускала его. Она чувствовала его руку на своей талии — легкое, почти невесомое прикосновение, полное благоговейного ужаса.

— Расслабьтесь, — прошептала она, ведя его в такт музыке, которая казалась теперь лишь далеким фоном для бешеного стука его сердца, который она чувствовала сквозь ткань платья. — Я не укушу.

— Вы не понимаете, — его голос был сдавленным. — Это… это высшая точка отклонения. Апофеоз хаоса. Танец… это всегда ключевой момент в своде. Он закрепляет связи. А мы… мы танцуем не ту связь.

— А по-моему, как раз ту, — возразила Света, глядя ему прямо в глаза. Ее зеленые глаза в свете свечей казались бездонными. — Самая настоящая.

Они кружились, и зал вокруг них превращался в размытое пятно света и цвета. Света видела, как мимо них проплывает бледное, как полотно, лицо принца Драко. Он смотрел на них, и в его глазах не было ни гнева, ни ревности. Было лишь глубочайшее, непреодолимое недоумение. Он видел, как его «избранная» танцует со скромным архивариусом, и этот образ не укладывался ни в одну из известных ему схем — ни тактических, ни пророческих.

Ирония ситуации была столь же грандиозной, сколь и ужасающей. Сайрус, хранитель порядка, чья жизнь была посвящена следованию тексту, теперь сам стал главным источником хаоса. И самое шокирующее — он обнаружил, что ему это нравится. Под слоями паники и ужаса проступало новое, незнакомое чувство — головокружительная свобода. Весь его мир был клеткой, выстроенной из букв и правил. А теперь он, держа за руку эту невозможную женщину, кружился в центре этой клетки, и стены дрожали. Он, всегда бывший лишь читателем, внезапно почувствовал вкус чернил на собственном языке.

Он был соавтором этого безумия. Его неуклюжие шаги, его наступание ей на ноги — это были не ошибки, а новые, рождающиеся на ходу слова в языке, которого не существовало. И она, его соавтор, не ругала его, а смеялась — не злорадно, а светло, как будто её тоже захватывала эта стихия чистого, непредсказуемого творчества. В этом танце не было предопределённого финала. Не было строчки, которая ждала их в конце страницы. Они писали её сами, и от этого кружилась голова сильнее, чем от вина. Он боялся, да. Но этот страх был острым, живительным, как горный воздух, а не удушающим смрадом библиотечной пыли. Он боялся конца, но впервые в жизни не боялся следующего шага.

Свете и Сайрусу уже было все равно. Они существовали в своем собственном пузыре, в пространстве между тактами музыки, в сантиметрах, что разделяли их тела.

— Я боюсь, — признался Сайрус, и его голос прозвучал на удивление ясно. — Я боюсь того, что чувствую, когда нахожусь рядом с вами. Это… не прописано. Это непредсказуемо. Это страшнее, чем конец света.

— А я боюсь того, что не чувствую ничего, когда следую тому, что прописано, — ответила Света. — Ты показал мне, что мы всего лишь буквы на бумаге. Но в эти минуты, Сайрус… я чувствую себя живее, чем когда-либо в своей старой жизни.

Она была так близко, что чувствовала тепло его дыхания. Его рука на ее талии чуть сжалась. Его синие глаза, обычно полные тревоги, сейчас были темными, серьезными, и в них пылал огонь, который не имел ничего общего с магией сценария. Это был огонь простого, человеческого желания.

Музыка замедлялась, подходя к кульминации. Танцующие пары замирали в изящных позах. Света и Сайрус остановились посреди зала. Он все еще держал ее за руку, а другая его рука покоилась на ее талии. Он смотрел на ее губы, а она — на его. Расстояние между ними составляло не более дюйма. Весь зал, все королевство, замерли в ожидании. Казалось, сама реальность затаила дыхание, чтобы увидеть, посмеет ли он. Посмеет ли она.

Он медленно, почти неощутимо, начал склоняться к ней. Его дыхание смешалось с её дыханием, мир сузился до точки между их губами, до стука двух сердец, выбивающих один на двоих ритм на руинах всех правил.

И в этот миг, в самой сердцевине наступившего века, Света увидела, как в его синих, бездонных глазах — глазах, в которых она уже видела отражение своего будущего поцелуя, — погасли последние свечи.

Не метафорично. Буквально.

Свет в зале не изменился, но отражение в его зрачках померкло, будто кто-то вылил в них чернила. Его зрачки расширились, поглощая радужку, и в них не было ничего. Ни её лица, ни зала. Только пустота. Новый, незнакомый ужас, холоднее и глубже всякой паники, сковал его черты. Он не отпрянул — он застыл, парализованный, и его рука сама разжалась, выпуская её талию.

— Смотрите... — не его голос, а всего лишь выдох, полный священного трепета, вырвался из его губ. Он медленно, как во сне, поднял руку и указал за её спину. — Небо...

Света обернулась.

Огромные витражные окна, изображавшие подвиги древних королей, были обращены в ночь. И на том месте, где должен был быть бархатный, усыпанный звездами купол небес, зияла пустота.

Это была не тьма. Не просто отсутствие света. Это было ничто. Оно не было черным, белым или серым. Оно было отсутствием всего, даже самого понятия цвета. Оно поглощало свет свечей, искажая перспективу, словно в стекле окна зияла дыра в не-существование.

Оно поглощало не только свет, но и звук. Гул голосов, доносившийся с площади, внезапно оборвался, словно кто-то захлопнул дверь в соседней комнате. Воздух в зале стал тяжелым и вязким, им стало трудно дышать, будто сама атмосфера сгущалась, пытаясь противостоять вакууму за стеклом. Оттуда, из провала, не дуло холодом — оттуда не дуло ничем, это было хуже, это было полное отсутствие температуры, движения, жизни. Через этот провал были видны очертания дальних башен замка, но они казались плоскими, нарисованными, лишенными объема и жизни. И самое ужасное — этот провал медленно, но неуклонно расширялся, поглощая звезду за звездой.

Тишина в зале была настолько полной, что слышалось, как потрескивают свечи. Один из музыкантов, не отрывая оцепеневших пальцев от струн лютни, издавал тихий, прерывистый писк.

Эта тишина имела свою геометрию. Она была не отсутствием звука, а его отрицанием. Она была конусом, исходящим от того провала в небе, и внутри этого конуса законы физики начинали давать сбой. Света наблюдала, как пламя ближайшей к окну свечи не колебалось, а застыло, вытянувшись в тонкую, неподвижную иглу из жёлтого воска. Брызги шампанского, вылетевшие из опрокинутого бокала, зависли в воздухе, как россыпь стеклянных бусин. Время текло с чудовищной замедленностью, будто само пространство сгущалось, пытаясь сопротивляться наступлению ничто.

А ничто, в свою очередь, было не пустотой, а активным поглотителем. Оно пожирало не только свет и звук, но и смысл. Света поймала себя на том, что не может вспомнить название танца, что только что играли. Простая мелодия распадалась в памяти на бессвязные ноты.

Какая-то дама в розовом, не в силах вынести зрелища, медленно, как подкошенная, осела на пол, и шелк её юбок разлетелся по паркету немым криком. Никто не бросился ей на помощь. Все смотрели в окно. Все, кроме принца Драко. Он смотрел на Свету и Сайруса, всё так же стоявших в центре зала, и в его глазах читалось не недоумение, а ясное, холодное понимание. Он видел причину и следствие.

— Что… что это? — чей-то сдавленный крик разорвал молчание.

Сайрус стоял, не двигаясь, его лицо было обращено к окну. Ужас в его глазах сменился чем-то иным — странным, почти мистическим пониманием.

— Канон, — прошептал он так тихо, что лишь Света расслышала. — Он не просто треснул. Он… рвется. Мы зашли слишком далеко. Танец… наш танец был последней каплей. Реальность не выдерживает. Она начинает стираться.

Он посмотрел на Свету, и в его взгляде не было упрека. Было лишь горькое, торжественное принятие.

— Видите? Мы действительно танцевали на руинах. Теперь эти руины начинают поглощать нас самих.

Именно в этот момент абсолютного, метафизического ужаса профессиональные инстинкты Светы взяли верх над человеческим страхом. Её разум, отточенный для решения проблем, автоматически начал анализировать катастрофу, как если бы это был очередной кризисный проект.

Объект: разрыв пространства-времени.

Симптомы: локальное замедление времени, потеря когнитивных ассоциаций, визуализированное небытие.

Вероятная причина: коллапс нарративного каркаса реальности.

Этот абсурдный внутренний отчёт заставил её почти улыбнуться. Даже перед лицом распада вселенной она мыслила категориями отчётов и KPI. Но именно этот абсурд и стал её спасением. Пока другие видели конец, она видела нестандартную ситуацию. А с ситуациями, какими бы ужасными они ни были, можно было работать. Требовалось оценить масштаб, определить приоритеты, мобилизовать ресурсы.

Её взгляд скользнул по залу, выискивая не символы отчаяния, а потенциальные активы. Испуганные придворные? Людской ресурс, нуждающийся в лидере. Принц Драко? Тактический гений, чей ум можно направить на новую, невиданную битву. Сайрус? Ключевой специалист по «исходному коду» реальности.

Её спокойствие было не отсутствием эмоций, а результатом колоссального психического усилия — перевода апокалипсиса на язык управленческих задач. И это усилие окупилось. Паника отступила, уступив место знакомому, собранному холодку. Мир рушился? Прекрасно. Значит, пора брать в руки не метафорический молоток, а самый что ни на есть настоящий и начинать заколачивать гвозди в новое основание бытия.

Все взгляды в зале были прикованы к зияющей пустоте за окном. Но Света смотрела не на нее. Она смотрела на Сайруса. На его бледное, прекрасное в своем отчаянии лицо. На губы, которых она так и не коснулась.

И вместо того чтобы испугаться, она почувствовала в груди странное, леденящее спокойствие. Они сделали свой выбор. Они предпочли живую, настоящую ошибку — мертвой, но безупречной истории.

Она снова взяла его за руку. Его пальцы сомкнулись на ее пальцах с такой силой, словно он держался за единственную твердыню в рушащемся мире.

— Хорошо, — сказала она, и ее голос прозвучал звенящей ясностью в ошеломленной тишине зала. — Значит, небо падает. Что ж, господин Хранитель, похоже, у нас с вами появился новый проект. Гораздо масштабнее, чем ремонт канализации.

Она повернулась к нему, и в ее глазах горел тот самый огонь, что заставлял драконов улетать, а темных владык — капитулировать.

— Давайте посмотрим, что можно сделать.

* Позумент — плетёное изделие в виде тесьмы, ленты, повязки, обшивки или оторочки. Обычно позумент шит золотом, серебром или цветной мишурой.