Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается

Глава 13. Бунт второстепенных персонажей

Паника, последовавшая за исчезновением неба, была подобна медленному, густому яду. Не было ни криков, ни бегства. Было оцепенение, перемежающееся приступами тихой истерии. Замок, как гигантский раненый зверь, затаился в ожидании конца. Король Олеандр запил горькую настойку в своих покоях. Принц Драко, лишенный возможности сразиться с врагом из плоти и крови, в бессильной ярости расхаживал по казармам, заставляя солдат с удвоенным рвением чистить и без того сияющее оружие. Мир лишился не только куска небосвода — он лишился смысла, и это было страшнее.

Но даже в самом сердце тьмы, будь то метафизическая или экзистенциальная, жизнь цеплялась за малейшие искорки надежды. И этими искорками стали те, кого в грандиозной схеме вещей принято было считать статистами.

Мария, главная горничная леди Лилианны, была девушкой с ясными карими глазами и руками, умеющими завязывать самые сложные банты и укладывать самые непокорные локоны. А еще у нее был секрет. Секрет в лице капитана королевской гвардии, Марка.

Их любовь была такой же, как и тысячи других в замке: тайной, украденной у суровой реальности. Краткие встречи в глухих коридорах, быстрые прикосновения пальцев при передаче записки, взгляды, полные немого обожания, украдкой брошенные через толпу во время парадов.

В «Каноническом своде» им было отведено ровно три строчки: «Горничная Мария, верная служанка Лилианны, погибает во время штурма замка силами Тьмы, споткнувшись о камень и сломав шею. Ее смерть становится последней каплей, заставляющей принца принять вызов Малока».

Они не знали о своде. Но они чувствовали на себе тяжесть какой-то невидимой руки, ведущей их по заранее предопределенному пути. До поры до времени.

В ночь, когда небо исчезло, Мария и Марк оказались запертыми в одном из бесчисленных кладовых помещений на третьем этаже. Они прятались там от всеобщей суматохи, и теперь дверь заело от сотрясения, вызванного паникой бегущих людей. Они сидели на ящиках с запасными свечами, прижавшись друг к другу, и слушали, как за дверью затихают шаги, сменяясь звенящей, мертвой тишиной.

— Я боюсь, Марк, — прошептала Мария, вжимаясь в его прочную, одетую в кожу грудь. — Это конец, да?

Марк обнял ее крепче. Он был мужчиной действия, привыкшим к четким командам и осязаемым врагам. Эта бесформенная угроза сводила его с ума.

— Не знаю, Мари. Но что бы это ни было, я с тобой.

— Помнишь, как все было… просто? — ее голос дрогнул. — Ты несешь службу у ворот. Я помогаю леди Лилианне одеваться. Мы встречались по вечерам у старой колокольни. И казалось, так будет всегда.

— Ничто не длится вечно, — горько сказал Марк. — Особенно в наше время. С тех пор как появилась она.

Он не назвал имени, но они оба знали, о ком речь. Леди Лилианна. Вернее, та, кто ею стала. Их госпожа, которая из робкой, мечтательной девушки превратилась в ураган здравого смысла и неповиновения. Они видели, как она усмиряла дракона не мечом, а словами. Как она заставила отступить самого Темного лорда, не пролив ни капли крови. Как она танцевала с архивариусом, а не с принцем, под взглядом расползающейся пустоты.

— Она ничего не боится, — с почти благоговейным ужасом прошептала Мария. — Она смотрит в лицо всему — и принцу, и драконам, и концу света — и… и просто пожимает плечами. Как будто это не конец, а просто очередная задача, которую нужно решить.

— Она сумасшедшая, — проворчал Марк, но беззлобно. Скорее с уважением.

— А может, она единственная здоровая здесь, — возразила Мария. Она отодвинулась, чтобы посмотреть ему в лицо. Ее карие глаза, обычно такие кроткие, сейчас горели странным огнем. — Марк, я… я не хочу умирать. Не так. Не просто «споткнувшись о камень». Я не хочу, чтобы наша любовь была всего лишь… сноской в чьей-то чужой истории.

Он смотрел на нее, и его собственный страх начал отступать перед чем-то новым — перед ее смелостью, которую он в ней никогда не видел.

— Что ты предлагаешь? — тихо спросил он.

— Я предлагаю последовать ее примеру, — сказала Мария, и ее голос окреп. — Она борется. Не с врагами, а с самой судьбой. Она переписывает правила. Почему мы не можем сделать то же самое? Почему наша история должна закончиться так, как того хочет какое-то невидимое «оно»?

Она встала, подошла к заклинившей двери и с силой толкнула ее плечом. Дверь не поддалась.

— Помоги мне, — сказала она, глядя на него через плечо. — Я не хочу сидеть здесь и ждать, пока мир закончится. Я хочу быть с тобой. Открыто. Не в тайных уголках, а при свете дня. Даже если этот свет — последний, что мы видим.

Марк смотрел на нее — на свою тихую, скромную Марию, которая вдруг заговорила как полководец, ведущий войско в последний бой. И что-то щелкнуло в его душе, привыкшей к железной дисциплине. Гордость и любовь — чувства, которые он всегда отодвигал на второй план, — вдруг встали в строй, заняв свое законное место.

— Ты права, — сказал он просто. — Довольно прятаться.

Он уперся плечом в щель около замка, ноги плотно вросли в каменный пол. Марк глубоко вдохнул, собрав всю свою ярость, все отчаяние, всю новую надежду, что подарила ему Мария, и рванул. Раздался сухой, болезненный хруст древесины. Дверь, скрипя и нехотя, подалась, отвалившись на несколько дюймов. Еще один рывок — и проем в темный, пустой коридор был открыт.

Они вышли, держась за руки. Их не видел никто, кроме безмолвных портретов предков на стенах. Они шли по мертвым коридорам, и их шаги эхом отдавались в тишине. Они не знали, куда идут. Но они знали зачем.

Путь по мертвым коридорам был испытанием. Казалось, сама каменная кладка впитала ужас произошедшего. Воздух был неподвижным и спертым, пахнущим пылью и страхом. Эхо их шагов звучало неестественно громко, как удары молота по наковальне тишины. Они прошли мимо большой библиотеки — массивные дубовые двери были закрыты, но из-под них сочился слабый, тревожный свет и доносились приглушенные, прерывистые голоса. Кто-то еще не сдался. Кто-то, как и они, искал ответы в пыльных фолиантах.

Мария на мгновение задержала взгляд на щели под дверью, и Марк почувствовал, как ее пальцы сжали его ладонь чуть сильнее.

— Архивариусы, — беззвучно шевельнул губами Марк. Мария кивнула. Эти чудаки, всегда жившие в своем мире свитков и генеалогических древ, возможно, сейчас были ценнее любого войска.

Дальше их путь лежал через Зал предков. Огромное помещение с витражными окнами, которые теперь были слепы — вместо цветных стекол зияла та же бездна. В зале царил полумрак, и в нем, прислонившись к подоконнику, стояла одинокая фигура. Это был старый граф фон Хаген, отец одной из придворных дам. Седая борода клинышком, дорогой, но помятый камзол. Он не двигался, просто смотрел в пустоту.

— Граф? — осторожно окликнула его Мария.

Старик медленно повернул голову. Его лицо было удивительно спокойным.

— Ах, дети, — его голос был хриплым, но твердым. — Идете?

Марк кивнул.

— Идем, ваша светлость. Искать… выход.

Граф усмехнулся, коротко и сухо.

— Выход. Да. Я здесь стою и вспоминаю… Вспоминаю, как моя прабабка, Катарина фон Хаген, во время Великой Чумы, когда двор в панике разбежался, одна управляла замком. Она не была королевой. Она была… управительницей. Говорила, что мир рушится не тогда, когда исчезают боги, а когда молоток пекаря перестает стучать по утреннему тесту. — Он снова посмотрел в пустоту. — Она заставляла всех работать. Пекарей — печь хлеб. Конюхов — чистить стойла. Садовников — полять сорняки. Говорила, что порядок в малом рождает порядок в большом. Может, она была права. Ваша леди Лилианна… она из той же породы. Не королевской. Породы тех, кто подметает пол, когда за стенами бушует ураган. — Он оттолкнулся от подоконника и выпрямился. — Не ищите выход, дети. Создавайте его здесь. По кирпичику. — И старый граф, кивнув им, медленно, но с неожиданной твердостью в спине, пошел вглубь замка — туда, где располагались кухни и кладовые.

Мария и Марк переглянулись. Эти слова, сказанные в полутемном зале, были не менее важны, чем решимость, родившаяся в душной кладовке. Они были тем фундаментом, на котором можно было строить что-то новое. Даже если фундамент этот был сложен из старой, потрескавшейся мудрости.

Они нашли Свету и Сайруса на следующее утро. Не в библиотеке, а в одном из заброшенных классов для юных пажей, где Света разложила на огромном столе все карты и свитки, какие смогла найти. Она и Сайрус, оба бледные, с темными кругами под глазами, но с горящими решимостью лицами, что-то чертили на большом листе пергамента, споря на пониженных тонах.

Мария и Марк остановились на пороге, не решаясь войти. Но Света подняла на них взгляд. В ее усталых, обведенных тенями глазах мелькнуло что-то — не удивление, а скорее тень интереса, будто она увидела неожиданный, но приятный сюрприз.

— Входите, — сказала она, и в ее голосе не было удивления. Была лишь усталая готовность к новым проблемам. — Что случилось?

Мария сделала шаг вперед, все еще держа капитана за руку.

— Леди Лилианна, господин Сайрус… мы… мы хотим помочь.

Сайрус поднял бровь. Света отложила перо.

— Помочь? Чему? — спросила она.

— Помочь вам… чинить мир, — выдохнула Мария. — Мы не знаем, как. Мы не маги, не ученые. Мы просто… мы. Но мы видели, что вы делаете. И мы больше не хотим быть просто… декорацией. Мы хотим бороться. За себя. За нашу любовь.

Она посмотрела на Марка, и он кивнул, его рука сжала ее пальцы.

— В своде, — тихо сказал Сайрус, не глядя на них, а глядя на карту, — вы оба обречены.

— Мы знаем, — ответил Марк, и его голос, обычно такой громовой и уверенный, сейчас был тихим, но твердым. — Мы чувствовали это. Как будто на нас надета узда. Но сейчас… сейчас эта узда ослабла. И мы не хотим, чтобы ее снова затянули.

Света смотрела на них — на молодую горничную и сурового капитана, на их сплетенные руки, на их лица, полные страха и отваги. И впервые за долгое время что-то в ее душе дрогнуло и потеплело. Это было иное чувство, чем удовлетворение от выполненного плана или победы в споре. Она смотрела на этих двоих и видела не персонажей, а людей. И понимала, что самое большое ее волшебство — не в том, чтобы усмирить дракона, а в том, чтобы зажечь искру воли в глазах тех, кого все считали статистами.

— Хорошо, — сказала Света, и в ее голосе прозвучала легкая, едва уловимая улыбка. — Работы хватит на всех. Марк, твои люди дезориентированы. Им нужен не приказ, а уверенность. Займись ими. Организуй патрули, не для борьбы с пустотой, а для поддержания порядка. Чтобы люди видели, что кто-то контролирует ситуацию. Мария, тебе придется взять на себя организацию быта. Люди в панике забывают о еде и тепле. Нужно наладить раздачу пищи, проверить запасы. Вы готовы?

Они стояли, выпрямившись, как на параде. В их глазах горел ответственный огонек.

— Да, леди! — сказал Марк, отдавая честь.

— Конечно, леди Лилианна! — кивнула Мария.

Они развернулись и вышли, их шаги теперь звучали уверенно.

Марк, выйдя из класса для пажей, не сразу повернул к казармам. Он зашел в свою каморку при гвардейском общежитии — маленькое помещение с койкой, сундуком и иконкой Святого Георгия на стене. Он снял начищенную, но бесполезную в нынешней ситуации кирасу, а из сундука достал старый, потертый на локтях дублет из толстой кожи. Одежда не для парадов, а для работы. По пути он заглянул в оружейную кузню.

Гильда, главный кузнец замка, женщина с руками, как молоты, и седыми волосами, убранными в плотный пучок, стояла у холодного горна. Она не кулаком, а открытой ладонью била по наковальне, на которой лежал бесформенный брусок металла. Удары были не в ритм, а в отчаяние.

— Не работает, капитан, — хрипло сказала она, не оборачиваясь. — Огонь не разжигается. Не хочет. Как будто сам воздух отказывается питать пламя. А без огня я что? Так, старуха с куском железа.

Марк подошел ближе.

— Может, и не надо пламени, Гильда?

Кузнец наконец повернулась к нему. Ее лицо было испачкано сажей, а в глазах стояла та же безысходность, что и у его солдат.

— Как это не надо? Мечи ковать? Доспехи чинить?

— Люди боятся, — сказал Марк, глядя на холодный горн. — Они видят пустоту вместо неба и думают, что все кончено. Что даже огонь предал их. Но ты можешь делать другое. Проверь все замки на воротах, на решетках. Перебери арбалеты, натяжные механизмы. Почини ту сломанную тачку во дворе. Пусть люди увидят, что ты работаешь. Что ты не сдалась. Твой молот все еще стучит. Этот звук… он будет важнее любой боевой трубы.

Гильда смотрела на него с недоверием, но в ее взгляде промелькнула искра понимания. Она провела рукой по наковальне.

— Бесполезную работу делать? Шестеренки точить, пока мир в аду?

— Это не бесполезно, — тихо ответил Марк. — Это значит, что мы еще дышим. И пока мы дышим, мы боремся. Пусть и так. — Он повернулся, чтобы уйти.

— Капитан! — окликнула его Гильда. Он обернулся. Кузнец с силой ударила ладонью по бруску. — Скажи своей леди… скажи, что кузнецы с ней. Горн холодный, но молот еще в наших руках.

Марк кивнул. Это была не клятва верности короне, а нечто большее — договор между теми, кто решил остаться людьми, когда боги отвернулись.

Мария, выйдя из комнаты, сначала по инерции направилась в покои леди Лилианны, чтобы, как обычно, приготовить утренний туалет. Но, дойдя до знакомой двери, она остановилась. Внутри было тихо. Ее госпожа уже не была той, кому требовалась помощь с шнуровкой платья или укладкой волос. Мир перевернулся, и ее обязанности исчезли вместе со старым укладом. Вместо растерянности Марию охватила странная решимость. Она развернулась и быстрым шагом пошла вниз, на главную кухню замка.

Гигантское помещение, обычно шумное, наполненное паром, криками поваров и ароматами специй, сейчас было почти пустым. Горело лишь несколько свечей. У потухших гигантских плит сидели, сгорбившись, несколько подмастерьев и су-шеф, толстый и обычно невозмутимый мастер Пьер. Он сидел на опрокинутом ведре и безучастно смотрел в стену.

— Мастер Пьер, — позвала его Мария.

Тот медленно повернул к ней заплаканное лицо.

— Мария? А что ты здесь? Плиты мертвы. Как и небо. Завтрака не будет. Обеда не будет. Все кончено. — Его голос был плоским, лишенным всяких эмоций.

Мария огляделась. На огромном столе лежали нечищеные овощи, в углу стояли полупустые мешки с мукой. Хаос и уныние.

— Люди голодны, мастер Пьер, — сказала она твердо.

— Все голодны, дитя мое. Голодны и напуганы, — вздохнул он.

— Тогда мы должны их накормить, — заявила Мария и, не дожидаясь ответа, подошла к столешнице. Она взяла нож и один из грязных корнеплодов. Она не была искусным поваром, но умела чистить овощи. Она принялась за работу, ее движения были сначала неуверенными, потом все более резкими и точными. Скрип ножа по кожуре был единственным звуком в тишине.

Один из подмастерьев поднял голову, уставившись на нее. Потом, молча, он встал, взял другой нож и сел рядом. Потом еще один. Скрип ножей стал накладываться друг на друга, создавая примитивный, но живой ритм.

Мастер Пьер смотрел на них, и в его глазах медленно, с трудом, но возвращалась жизнь. Он тяжело поднялся с ведра.

— Так… — прохрипел он. — Значит, будет обед. Эй, вы, лентяи! Угли! Тащите угли из запасов! Разожжем хоть малый очаг! Не для пира, так для похлебки!

Кухня начала оживать. Не так, как раньше — не от громких команд, а от тихого, упрямого примера. Мария, отложив нож, взяла корзину и пошла проверять кладовые. Она была всего лишь горничной. Но сегодня она кормила замок. И в этом был смысл, более глубокий, чем в самом искусном банте.

Света смотрела им вслед.

— «Споткнуться о камень и сломать шею», — процитировал Сайрус все ту же злополучную строчку из свода. Он покачал головой. — Смотри, что ты натворила. Они восстали.

— Они ожили, — поправила его Света. — И в этом есть своя поэзия. Главные герои ломают сюжет, чтобы быть вместе. А второстепенные… второстепенные персонажи ломают его, чтобы просто существовать. Это даже более революционно.

Пока Света и Сайрус говорили, дверь в класс снова скрипнула. На пороге стоял юный паж, лет тринадцати, по имени Лео. Его лицо было бледным, а в руках он сжимал сверток из грубой ткани.

— Господин архивариус… леди… — его голос сорвался на писке. Сайрус обернулся, нахмурившись.

— Лео? Я же велел тебе отдыхать.

— Я не мог, господин! — выпалил паж. — Я пошел в нижние архивы, как вы говорили, искать старые чертежи водостоков… и… и я нашел это. — Он развернул ткань.

Внутри лежала толстая кожаная папка, а в ней — пожелтевший свиток, но не пергаментный, а из какого-то странного, тонкого и прочного материала. Сайрус, заинтересовавшись, взял его. Развернув, он ахнул. Это была карта. Но не земель, а небесных светил, созвездий и каких-то сложных астрономических расчетов. Однако самое странное было не в этом. В правом верхнем углу карты было изображено то, что они видели сейчас за окном — черная пустота. И от нее, как трещины по стеклу, расходились тонкие, едва заметные линии по всему небу на карте.

— Это… это не карта, — прошептал Сайрус. — Это… диагноз.

Света подошла ближе.

— Что это значит, Сайрус?

— Смотри, — он провел пальцем по одной из трещин. — Эти линии… они совпадают с орбитами старых созвездий. Та, что исчезла… она называлась «Око Вечности». Согласно этим заметкам на полях… это не конец света. Это… разрыв. Дырка в ткани реальности. Как дырка на плаще.

Лео, все еще дрожа, добавил:

— Там, внизу, были и другие свитки. Там говорилось о «нитках» и «иголках». Я не все понял…

Сайрус и Света переглянулись. В глазах архивариуса горел не страх, а жадный, ученый азарт.

— Нитки и иголки… — повторил он. — Света, мы все время думали, что это атака, война. А что, если это… повреждение? Авария? И если это авария…

— …то ее можно починить. — закончила за него Света, и впервые за долгие часы в ее голосе прозвучала не надежда, а конкретная, осязаемая цель. Эта находка пажа не отвечала на вопросы, но она меняла сами вопросы. Враг был не тьма, а Хаос. И против Хаоса у них были свои, очень земные инструменты.

Она подошла к окну. Пустота за ним не исчезла, но и не увеличилась. Она висела, безмолвная и необъяснимая. Но теперь, глядя на нее, Света чувствовала не страх, а странное спокойствие. Они были не одни. За них была не только их собственная, украденная у судьбы любовь, но и тихая, упрямая отвага тех, кого они вдохновили.

— Знаешь, Сайрус, — сказала она, глядя в темноту. — Возможно, мы и не спасем этот мир. Но мы точно сделали его настоящим. И, кажется, это того стоило.

Сайрус подошел к ней сзади и обнял ее, положив подбородок на макушку. И они стояли так, двое против пустоты, за спиной у которых росла армия из тех, кто больше не хотел быть статистом в чужой пьесе.

Тишина в замке была не абсолютной. Пройдя по своим новым обязанностям, Марк завершал обход у восточной стены, когда до него донесся звук. Не крик, не плач, а тихая, неуверенная мелодия. Он пошел на звук и увидел в одном из внутренних двориков группу человек десять — слуг, солдат, ремесленников. Они сидели на каменных плитах, а в центре, на обломке колонны, сидел старый слепой лютнист, которого все звали Джаспер. Его инструмент был старым, а пальцы — кривыми от артрита, но они блуждали по струнам, извлекая простую, грустную крестьянскую балладу о посевах и жнеце.

Сначала пел один Джаспер, его голос был хриплым и сбивающимся. Потом к нему тихо, почти неслышно, подтянула молодая служанка. Потом еще один голос, низкий, мужской. И вот уже небольшая группа людей пела вместе — негромко, сбиваясь, но вместе. Они пели не о героях и богах, а о хлебе, о любви, о доме. О простых вещах, которые вдруг стали бесконечно ценными. Марк прислонился к арке и слушал. Это не было победным гимном. Это была песня выживания. Песня тех, кто решил, что даже перед лицом конца они будут делать то, что делали их предки, — петь, работать, любить.

Это была музыка не для небес, а для земли. И, слушая ее, Марк понял, что они, возможно, и не смогут залатать дыру в небе. Но они могут сделать так, чтобы жизнь под этой дырой продолжалась. А это, возможно, и было главной победой. Тихая песня во тьме оказалась громче любого боевого клича.