Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается

Глава 16. Церемония

Весть о том, что леди Лилианна «одумалась» и готова исполнить пророчество, разнеслась по замку со скоростью лесного пожара. И, словно по мановению волшебной палочки, пустота за стенами будто на мгновение замерла. Не отступила, нет. Но ее безмолвное, неумолимое давление слегка ослабло, уступив место чему-то новому — призрачной, лихорадочной надежде.

И самое ужасное было в том, как мир на это отреагировал. Та самая свобода, за которую они с Сайрусом были готовы умереть, была сброшена с плеч как надоевшая ноша. Замок с подобострастным, жалким облегчением ухватился за старые, знакомые цепи. Люди, еще вчера бывшие бледными тенями, вдруг воспряли духом. В их глазах, потухших и пустых, снова загорелись искорки — не жизни, а рабского восторга перед тем, что все возвращается на круги своя.

Король Олеандр, мгновенно позабыв о своем затворничестве и настойках, преобразился. Он снова стал Властителем, Отцом народа и Провидцем, предвидевшим сие великое событие.

— Я всегда знал! — гремел он на экстренном совете, который больше походил на праздничный банкет. — Знало и мое сердце, и пророчество! Дочь моя, чистая душой, не могла долго противиться зову судьбы! Ее испытания, ее странности — все это было лишь подготовкой к сему великому часу!

Света сидела рядом с ним, облаченная в очередное немыслимое творение портных — платье цвета рассвета, расшитое жемчугом и серебряными нитями, символизирующими слезы радости небес. Она не смотрела ни на кого. Ее взгляд был устремлен в пространство перед собой, пустой и отстраненный. Она была похожа на прекрасную, идеально одетую куклу, которую вынесли на всеобщее обозрение.

Она чувствовала на себе взгляды — восторженные, полные слез умиления. Никто не видел в ее решении жертвы. Все видели лишь долгожданную капитуляцию.

Приказ о подготовке к Церемонии великого поцелуя был отдан, и замок погрузился в водоворот безумной деятельности. Это был не просто праздник. Это была инсценировка, гигантский спектакль, призванный убедить саму реальность в том, что все идет по плану.

Гобелены, изображавшие мифические сцены, вытряхивали от пыли и вешали на самые видные места. Балкон, на котором должна была произойти церемония, украсили гирляндами из белых роз и серебряных лент. Придворные ювелиры достали из запасников самые великолепные украшения для «избранной» и «спасителя». Повара, забыв о скудных пайках последних недель, суетились, пытаясь из ничего сотворить пиршественные яства.

Атмосфера была густой, сладкой и удушающей. Воздух звенел от притворного смеха, вымученных радостных возгласов и звона бокалов, в которые наливали вино из последних запасов. Это был карнавал на краю пропасти, где все танцевали, стараясь не смотреть в черную дыру, зияющую за декорациями.

И в самом центре этого безумия, словно два неподвижных, холодных камня в бурлящем потоке, находились Света и Сайрус.

Они не разговаривали. Они даже не смотрели друг на друга. Света выполняла свою роль с механической точностью. Она позволяла одевать себя, причесывать, учить слова церемониальной клятвы. Ее лицо было маской вежливого, отстраненного согласия.

Сайрус же стал тенью. Он не появлялся на советах. Он заперся в библиотеке, но не для исследований, а просто чтобы спрятаться. Когда их пути все же пересекались — в длинном коридоре, на лестнице, — они проходили мимо, как абсолютные чужие. Он не смотрел на нее. А она, бросая на него украдкой взгляд, видела лишь его профиль, заостренный и бледный, как у мертвеца. Его некогда живые, полные ума и трепета синие глаза теперь были пусты. Он стал тем, чем и был когда-то — Хранителем. Бесстрастным регистратором событий. И событие, которое ему предстояло занести в свод, было для него смертным приговором.

Однажды, за два дня до церемонии, Света застала его в большом зале, где он инвентаризировал свитки, спасенные из исчезнувших крыльев библиотеки. Они были одни. Шум праздничных приготовлений доносился издалека.

Она остановилась в нескольких шагах от него. Ее сердце бешено колотилось, умоляя сказать что-то, что-нибудь, что смягчило бы эту ледяную стену между ними.

— Сайрус… — тихо произнесла она.

Он не обернулся. Его рука, перекладывающая свиток, на мгновение замерла, и только.

— Господин Сайрус, — поправил он, и его голос был плоским, как поверхность воды в безветренный день. — Или Хранитель. Как вам удобнее, леди Лилианна.

Эти слова ранили больнее, чем крик или упреки. Это было официальное, бесповоротное отречение.

— Я… я сделала это не для себя, — прошептала она, чувствуя, как предательские слезы подступают к горлу.

Наконец он повернул голову. Его взгляд скользнул по ней, по ее роскошному платью, по жемчугу в волосах, и в его глазах не было ничего, кроме холодного презрения.

— Я знаю, — сказал он. — Вы сделали это ради них. Ради «тактического отступления». Ради «костыля». Поздравляю. Кажется, он уже работает. Люди снова улыбаются. Правда, их улыбки напоминают оскал. Но это ведь неважно, да? Главное — эффективность.

Он развернулся и пошел прочь, оставив ее одну среди гор бесполезных, по его мнению, свитков. Она поняла, что потеряла его окончательно. Не после поцелуя. Прямо сейчас. Своим решением.

Принц Драко тоже играл свою роль, но с той же отстраненностью, что и Света. Его «подготовка» заключалась в том, что он часами оттачивал меч, который ему не понадобится, или молча стоял на балконе, глядя на пустоту, которая, казалось, с иронией наблюдала за этим фарсом. Когда их сводили вместе для «репетиции» церемонии, они обменивались лишь необходимыми формальными фразами.

— Ваше высочество, — говорила Света, глядя куда-то в район его подбородка.

— Леди Лилианна, — отвечал он, глядя в пространство над ее головой. Никаких чувств. Никаких эмоций. Только холодный, безжизненный ритуал.

Однажды, когда распорядитель церемонии отвернулся, их взгляды на секунду встретились. Не как у будущих «спасителей» и уж тем более не как у влюбленных. Как у двух заключенных в соседних камерах, которые видят в глазах друг друга одно и то же: понимание всего абсурда происходящего и молчаливое согласие его терпеть. Драко едва заметно кивнул. Света опустила ресницы. И все. Этого было достаточно.

Вечером накануне церемонии Света стояла перед своим отражением в зеркале. Ее облачили в главное платье — ослепительно белое, с длинным шлейфом, символизирующим чистоту, и с вышитым на груди гербом, объединяющим символы двух королевств. Она была идеальна. Безупречная героиня. Та самая, с обложки.

Она смотрела на незнакомку в зеркале. Губы, подкрашенные в алый цвет рассвета, который она никогда не любила. Глаза, подведенные так, чтобы казаться больше и невиннее. Платье давило на плечи, как доспехи, а тяжесть жемчугов в волосах отдавалась тупой болью в висках. Она попыталась сделать глубокий вдох, но корсет не давал грудной клетке расправиться. Это была не одежда. Это был саван. И завтра ей предстояло в нем же и похоронить себя. Она провела пальцем по холодному стеклу зеркала.

— Прощай, — прошептала она своему отражению. И было неясно, прощается ли она с Сайрусом, с собой или с призрачной надеждой на другой конец этой истории.

За дверью слышался смех и музыка. Замок ликовал, празднуя свою грядущую победу над хаосом и свободой воли. Света повернулась от зеркала, и платье зашуршало, словно осыпающаяся земля на крышке гроба. Она погасила свечу. В темноте незнакомка в зеркале исчезла. Осталась только она. Та, кому завтра предстояло умереть.

Воздух на главной площади замка был густым и сладким, как патока. Тысячи людей, собравшиеся за ограждением из золотых шестов и бархатных канатов, представляли собой море восторженных, обезумевших от надежды лиц. Они кричали, размахивали флажками с гербами королевства и осыпали лепестками белых роз путь, по которому должна была пройти процессия. После недель тихого ужаса и медленного распада эта яростная, почти истерическая радость была пугающей. Это был не праздник жизни. Это был вопль утопающего, ухватившегося за соломинку.

Сам замок, обычно величественный и строгий, был украшен с безвкусной, отчаянной пышностью. С башен свисали гигантские гобелены с изображением единорогов и драконов, живые цветы были вплетены в каменную кладку, а с каждого карниза били струи искрящегося вина — магического эля, который должен был символизировать изобилие, вернувшееся в королевство. Музыканты на специально возведенных помостах играли торжественный, победоносный марш, но их мелодия тонула в реве толпы.

Света стояла за тяжелым бархатным занавесом на центральном балконе, выходившем на площадь. Ее платье, ослепительно белое и невероятно тяжелое, казалось, вдавливало ее в каменный пол. Голова была увенчана диадемой из бриллиантов и лунных камней, которая давила на виски, как тиски. Руки, перевитые жемчужными нитями, были ледяными и влажными. Она смотрела в небольшую щель между занавесами на ликующие толпы и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Глухой, звенящей пустоты, гораздо более страшной, чем та, что пожирала мир. Это была пустота внутри нее самой.

Она знала, что где-то в толпе, в тени одной из арок, стоит Сайрус. Он будет наблюдать. Хранитель обязан зафиксировать ключевое событие. Она представляла его лицо — бледное, бесстрастное, с пустыми глазами. Эта мысль была единственной, что вызывало в ней хоть какую-то реакцию — острую, физическую боль под сердцем.

Сайрус стоял в глубокой тени арочной галереи, как и предполагала Света. Его поза была безупречно прямой, лицо — маской бесстрастия Хранителя. В руках он сжимал тонкий стилус и восковую табличку, готовый зафиксировать исторический момент. Он видел, как вышла Света. Видел ее застывшее, похожее на фарфоровую куклу лицо. Видел, как на нее падают лепестки роз, словно природа сама участвует в этом кощунстве. И его сердце, которое он тщательно запирал в ледяной склеп, сжалось от такой физической боли, что он едва не вскрикнул. Он хотел ненавидеть ее. Он пытался. Но глядя на это живое, страдающее существо, закованное в бриллианты и шелк, он понимал, что ненавидит не ее. Он ненавидел мир, доведший ее до этого. Ненавидел свод, который он так свято хранил. Ненавидел себя за свою слабость, за то, что не смог найти другой путь, не смог защитить ее от необходимости принести себя в жертву.

Рядом с ней, неподвижный и величественный, стоял принц Драко. Он был облачен в парадные доспехи из отполированного до зеркального блеска серебра, на плечах — плащ из ткани, меняющей цвет, от кроваво-красного до глубокого фиолетового. Его лицо под шлемом с крыльями грифона было скрыто, но его поза была безупречной — прямая, как меч, и такая же холодная. Он не смотрел на нее. Он смотрел поверх голов толпы, на ту самую зияющую пустоту, что висела над восточной частью города. Казалось, он бросал ей вызов даже сейчас.

Трубы протрубили оглушительную, пронзительную фанфару. Гул толпы сменился гробовым, напряженным молчанием. Занавес медленно раздвинулся.

Ослепительный солнечный свет ударил Свете в глаза. Рев толпы вспыхнул с новой силой, теперь это был единый, оглушительный вопль: «ЛИ-ЛИ-АН-НА! ДРА-КО! ЛИ-ЛИ-АН-НА! ДРА-КО!»

Они вышли на балкон. Король Олеандр, сияющий и плачущий от счастья, произнес пламенную речь, полную высокопарных фраз о судьбе, долге и великой любви, побеждающей любую тьму. Света не слышала ни слова. Она видела, как лепестки роз падают с неба, подбрасываемые слугами с крыш, и думала о том, что они похожи на хлопья снега на могиле. Ее могиле.

Наконец настал момент. Музыка сменилась на тихую, трепетную мелодию, полную томного ожидания. Король отступил назад. Тысячи глаз, полных слез, надежды и фанатичного блеска, уставились на них.

Принц Драко медленно повернулся к ней. Его движение было торжественным, ритуальным. Он сделал шаг вперед. Света видела свое отражение в его начищенных до зеркального блеска латах — крошечную, размытую фигурку в белом. Он поднял руку в латной перчатке и медленно, со скрипом металла, снял шлем.

Его лицо было таким же суровым и непроницаемым, как всегда. Но в его глазах, тех самых стальных глазах, что она научилась читать, она не увидела ни торжества, ни ожидания, ни даже холодного долга. Она увидела то же, что чувствовала сама — глубокую, всепоглощающую усталость от этого фарса.

Он сделал еще шаг. Теперь они стояли так близко, что она чувствовала холод, исходящий от его доспехов, и слабый запах металла и полировки. Толпа замерла, затаив дыхание. Казалось, сам воздух перестал вибрировать в ожидании магического акта, который должен был все исправить.

— Сейчас, — мысленно прошептала Света. — Сейчас я перестану быть собой. Сейчас я стану Лилианной. Навсегда.

Она закрыла глаза. Ее ресницы дрогнули, последняя предательская слеза скатилась по щеке и затерялась в жемчуге на ее шее. Она подняла подбородок, подставляя свои губы, алые как рассвет, для поцелуя, который должен был спасти мир и уничтожить ее душу. Она чувствовала его дыхание на своем лице — ровное, холодное. Она ждала прикосновения, которое будет похоже на печать, на клеймо.

Но прикосновения не последовало.

Вместо этого она услышала его голос. Тихий, но такой четкий, что он прозвучал громоподобно в звенящей тишине площади.

— Нет.

Света резко открыла глаза. Он стоял все так же близко, но не склонялся к ней. Его руки были сжаты в кулаки по бокам. Он смотрел не на нее, а поверх ее головы, на толпу.

— Я сказал, нет! — повторил он, и на этот раз его голос был громким, властным, привыкшим командовать полками. В нем не было ни капли сомнения.

В толпе пронесся недоуменный гул. Король Олеандр замер с открытым ртом. Света стояла, не в силах пошевелиться, не в силах понять.

Для короля Олеандра мир в тот миг не просто рухнул — он рассыпался в пыль, оказавшись картонной декорацией. Весь его путь, все его «великое правление», его вера в пророчество — все это оказалось фикцией. Он стоял на балконе, и его тучное, привыкшее к лести тело вдруг стало невыносимо тяжелым. Он смотрел на спину Драко и видел живое воплощение того самого хаоса, с которым он якобы боролся. Но самый страшный удар ждал его, когда он перевел взгляд на лицо Светы. Он ожидал увидеть там шок, ярость, может быть, даже предательство. Но он увидел... облегчение. Очищающее, вселенское облегчение. И в этот момент он все понял.

Понял, что его дочь шла на эшафот. Понял, что его «счастливое королевство» было готово принести ее в жертву. И самое ужасное — понял, что он, король, был главным жрецом в этом кровавом культе. Его величество, его власть, его вера в судьбу — все это было частью механизма, который чуть не уничтожил живую душу. Он не чувствовал гнева. Он чувствовал лишь стыд. Стыд такой всепоглощающий, что ему захотелось провалиться сквозь каменные плиты балкона.

Он был не королем, а смотрителем зоопарка, который вдруг осознал, что содержимое клеток — разумные, чувствующие существа. И его роль в этой системе внезапно предстала перед ним в самом отвратительном свете. Он не произнес ни слова. Он просто отступил еще дальше в тень, став призраком на своем собственном празднике, тихо умирая от осознания собственного ничтожества и слепоты.

Принц Драко отступил на шаг. Он повернулся к замершей в ступоре толпе, его лицо, обычно такое неподвижное, было искажено гримасой отвращения и решимости.

— Я отказываюсь! — провозгласил он, и его слова, как камни, падали в молчащую толпу. — Я отказываюсь от этого фарса! От этого позорного спектакля!

Он махнул рукой, указывая на украшенную площадь, на ликующие до недавнего времени лица.

— Вы видите это? Это не праздник! Это похороны! Похороны нашей воли! Нашего права выбирать! Нашего права чувствовать то, что мы хотим чувствовать!

Он повернулся и указал на Свету.

— Вы видите эту женщину? Вы видите в ней избранную? Героиню? Я вижу воина, что восходит на плаху по указке свитка! Я вижу душу, готовую принести свое сердце в жертву на алтарь чужих слов, потому что ей нашептали, что это — цена спасения. Я вижу человека, который готов принести в жертву свое сердце, потому что ему сказали, что это спасет других! И знаете что? Это не героизм! Это самое страшное предательство! Предательство самого себя!

Толпа замерла в шоке. Кто-то попытался было возмутиться, но его голос потонул в гробовой тишине. Все смотрели на принца, как загипнотизированные.

— Меня воспитали как орудие, — продолжал принц, и его голос немного смягчился, в нем появились несвойственные ему ноты. — Мне говорили, что мои чувства не важны. Что есть долг. Пророчество. Судьба. И я верил в это. Пока она… — он снова посмотрел на Свету, и в его взгляде теперь было не отвращение, а нечто похожее на уважение, — …пока она не показала мне, что можно быть больше. Что можно думать. Сомневаться. Чувствовать. Даже если эти чувства — не то, что от тебя ждут.

Он обвел толпу взглядом, и его стальные глаза, казалось, впивались в каждого.

Слова принца, подобно камням, падали в стоячее болото всеобщего ожидания, и на его поверхности расходились круги. Сначала — лишь круги недоумения и шока. Но по мере того как его речь, лишенная привычной патетики, но полная непривычной правды, достигала слушателей, в толпе началось движение. Не физическое, а внутреннее.

Старый пекарь, стоявший в первом ряду с лицом, застывшим в маске праздничного экстаза, вдруг моргнул. Он много лет пек каравай для королевского стола в день Летнего солнцестояния. Это была его «сюжетная функция». И он всегда гордился этим. Но сейчас, глядя на эту девушку в белом, которая была готова умереть за него, и на принца, который отказался от своего «предназначения» ради нее, он вдруг с болезненной ясностью вспомнил лицо своей дочери. Не принцессы из сказки, а своей, простой Машки, которая болела чахоткой. И он понял, что ради ее спасения он бы не стал требовать жертвы от кого-то другого.

Где-то в середине толпы молодая мать инстинктивно прижала к себе ребенка, словно защищая его не от пустоты, а от этой страшной, навязанной «судьбы».

Шепот пробежал по рядам, но это был не шепот осуждения. Это был шепот пробуждения. Люди, годами, поколениями жившие как статисты в чужом спектакле, вдруг, на мгновение, увидели тиранию сценария. Они увидели, что их надежда на спасение была основана на чьей-то готовности к самоубийству. И этот этический удар был настолько силен, что сумел пробить брешь в их привычном, рабском мировосприятии. Они еще не знали, что делать с этой свободой. Они боялись ее больше, чем пустоты. Но семя было брошено в почву. И принц Драко, сам того не зная, поливал его не водой, а собственной кровью — кровью отречения от всего, что составляло его старую личность.

— Этот поцелуй не спасет мир! Он его убьет! Он убьет в нас последнее, что делает нас людьми! Он превратит нас в кукол, которые целуются по команде! Я не хочу спасать такой мир! Я не хочу быть королем марионеток!

Он сделал паузу, дав своим словам проникнуть в ошеломленные сознания.

— Да, мир рушится! Но может быть, он рушится не потому, что мы не следуем старому сценарию, а потому, что мы недостаточно сильно хотим написать новый? Наш собственный! Где мы будем свободны! Где мы сможем любить тех, кого выбираем сами! Где горничная может любить капитана, а принц… — он снова взглянул на Свету, — …может уважать женщину за ее ум и ее безумную, отчаянную храбрость, а не за цвет ее глаз, предписанный пророчеством!

Света стояла, не двигаясь, и смотрела на него. Ее разум, замороженный готовностью к жертве, медленно оттаивал, и в него пробивался шквал непонимания, страха и… дикой, безумной надежды. Воздух, который она не замечала, снова обжег ее легкие. Давление диадемы на виски, которое она уже приняла как часть своего савана, внезапно стало невыносимым. Сердце, притихшее и готовое остановиться, вдруг забилось в груди с такой силой, что ее бросило в дрожь. Это была не надежда — еще нет. Это был шок от того, что петля, уже затянувшаяся на шее, вдруг ослабла. Она видела, как где-то в толпе, обнявшись, стояли Мария и Марк, и на их лицах были не маски праздничного восторга, а настоящие, живые слезы.

Принц Драко повернулся к ней. В его глазах не было любви. Не было страсти. Но было нечто, возможно, более ценное в данный момент — абсолютное, безоговорочное признание ее права быть собой.

— Леди Лилианна… Света, — сказал он, и впервые ее настоящее имя прозвучало из его уст не как ошибка, а как дань уважения. — Я не позволю тебе совершить это самоубийство. Не во имя меня. Не во имя них. И уж тем более не во имя этого дурацкого пророчества. Если этому миру суждено быть, он будет держаться на чем-то большем, чем прописанный в древнем свитке поцелуй. Он будет держаться на нас. На наших решениях. На нашей воле. Даже если этой воле суждено стать его эпитафией.

Он протянул ей руку. Не для поцелуя. А как союзник. Как друг.

И в этот момент гробовая тишина на площади взорвалась. Но это был не прежний, слепой восторг. Это был ропот. Гул тысяч голосов, в которых смешались шок, гнев, недоумение и — да, в некоторых — проблеск того самого понимания, о котором говорил принц.

Света стояла, глядя на его протянутую руку. Руку, которая только что оттолкнула спасение, но вернула ей ее саму. Она медленно, дрожа, подняла свою руку и вложила ее в его ладонь. Его пальцы, холодные от металла перчаток, сомкнулись вокруг ее пальцев крепко и надежно.

В тот миг, когда ее пальцы сомкнулись на холодном металле его перчаток, со Светой произошла странная вещь. Давление диадемы, еще секунду назад бывшее невыносимым, вдруг исчезло. Тяжелое платье перестало быть саваном. Оно стало просто тканью. Дорогой, неудобной, но всего лишь тканью. Она больше не была Лилианной. Она даже не была до конца Светой — той, что решила умереть. Она была кем-то третьим. Кем-то новым. Рожденным здесь, на этом балконе, из пепла ее собственной готовности к жертве и из пламени его отказа.

Она посмотрела на их соединенные руки — ее маленькую, бледную руку в его большой, закованной в сталь ладони. Это был не жест романтики. Это был контракт. Договор о создании новой реальности. Она почувствовала, как по ее руке, через прикосновение его перчатки, проходит ток — не магический, а чисто человеческий, состоящий из общей решимости, общего безумия и общей надежды. Она встретила его взгляд и впервые за все время их знакомства по-настоящему улыбнулась. Это была не широкая, счастливая улыбка. Это был тонкий, едва заметный изгиб губ, полный горькой иронии и безграничной благодарности. В этом взгляде они договорились обо всем без слов. Договорились идти до конца. Договорились, что их поражение будет их собственной победой. И в этот миг Света поняла, что даже если пустота поглотит их в следующую секунду, она уже успела прожить жизнь. Настоящую жизнь. Ту, где последнее слово осталось за ней, а не за свитком.

Она не знала, что будет дальше. Мир все еще висел на волоске. Пустота все еще зияла над городом. И тогда Света, все еще держащая руку принца, подняла взгляд на зияющую пустоту над восточной частью города. Она не отступила. Но что-то в ней изменилось. Больше не было ощущения ее немого, равнодушного роста. Теперь она висела, словно прислушиваясь. Словно ожидая. Впервые она не давила, а ждала их следующего шага.

Но Света, впервые за долгое время чувствовала не тяжесть долга, а странную, трепетную легкость. Она была свободна. Они были свободны. И теперь им предстояло либо спасти этот мир по-настоящему, либо погибнуть, оставаясь собой. Пусть мир рушится. Пусть их ждет небытие. Но они встретят его своими — Светой и Драко, а не Лилианной и ее принцем. И в этом была победа, которая стоила любой возможной гибели.