Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается

Глава 7. Архивные тайны

После драконьей осады, вернее, «операции по возврату репродуктивных материалов», как мысленно окрестила ее Света, в замке воцарилась странная, зыбкая тишина. Героизм, который должен был случиться, не случился. Вместо него была работа. Эффективная, результативная, но лишенная привычного для этого мира пафоса. Света чувствовала себя как после сдачи сложного квартального отчета — уставшей, но удовлетворенной. Однако привычная бессонница, ее старый спутник из прошлой жизни, никуда не делась.

Ночью замок был иным. Безлюдные коридоры, освещенные лишь отблесками луны сквозь арочные окна, хранили гулкую, глубокую тишину. Шелковые простыни, несмотря на всю свою роскошь, казались ей слишком скользкими и чужими. Мысли о пыльной квартире, о запахе старых книг в библиотеке, о простом чае из пакетика наскучали ей такой острой тоской, что она поднялась и, накинув первый попавшийся плащ, вышла из покоев.

Ее ноги сами понесли ее в единственное место, где она чувствовала хоть какое-то подобие дома. В библиотеку. Массивная дубовая дверь была приоткрыта, и из щели лился теплый, дрожащий свет. Не ровный свет магических кристаллов, а живой, трепещущий свет пламени.

Она вошла. Огромный зал тонул во мраке, и лишь в дальнем его конце, в его личной келье, горела лампада. Сайрус сидел за своим столом, заваленным свитками и книгами. Он не работал. Он просто сидел, уставившись в пламя, а его пальцы бессознательно гладили страницу древнего манускрипта. Его светлые волосы казались серебряными в огненном свете, а на его обычно озабоченном лице лежала печать такой глубокой, существенциальной усталости, что Света на мгновение застыла в нерешительности.

— Я не помешаю? — тихо спросила она.

Он вздрогнул, но не обернулся. Казалось, ее появление было для него не неожиданностью, а лишь продолжением его мрачных размышлений.

— Вы всегда мешаете, леди Лилианна, — ответил он, и в его голосе не было упрека, лишь констатация факта. — Вы — олицетворение помехи. Ходячее, дышащее отклонение от нормы.

— Спасибо, — сказала Света, подходя и присаживаясь на край стола, не спрашивая разрешения. — Лучший комплимент, который я слышала за все время здесь.

Он наконец поднял на нее глаза. Синие, как летнее небо, и сейчас такие же бездонные и печальные.

— Я не шутил. Вы разрушаете все, к чему прикасаетесь. Сценарий. Судьбы. Законы этого мира.

— Законы, которые вели меня тонуть в болоте и давать себя похищать? Спасибо, не нужно.

Он покачал головой, откинулся на спинку стула и провел рукой по лицу.

— Вы не понимаете. Это не просто текст. Это… структура. Основа. Как фундамент у здания. Вы выдергиваете из него камни, один за другим, и удивляетесь, что все трещит по швам.

— А вы просто наблюдаете? — в голосе Светы прозвучала легкая насмешка. — Сидите здесь, в своем святилище, и фиксируете разрушение?

— А что я могу сделать? — в его голосе впервые прозвучала настоящая, не притворная боль. — Я — Хранитель. Не Творец. Я могу читать, но не могу писать. Я знаю, что должно случиться, но не могу заставить это случиться. Я… смотритель в музее, где все экспонаты вдруг ожили и начали вести себя не по правилам.

Он замолчал, глядя на пламя. Света молчала тоже, давая ему говорить. Она видела, что ему невыносимо тяжело носить это знание в одиночестве.

— Вы знаете, каково это? — прошептал он. — Знать дату и причину смерти каждого человека в этом замке? Знать, кто кого полюбит, кто предаст, кто умрет от несварения устриц через десять лет? Знать, что твоя собственная жизнь расписана по пунктам, как отчет о урожае? «Сайрус, 25 лет. Продолжает службу в библиотеке. Испытывает легкую симпатию к служанке Марте, но не сделает шаг, ибо не прописано в своде. Умрет в шестьдесят три от падения стеллажа с фолиантами во время землетрясения, которого еще не было». Я знаю дату и причину своей смерти, леди Лилианна. И я должен жить с этим знанием каждый день, как с тараканом в голове, которого нельзя раздавить.

Света смотрела на него, и ее цинизм таял, как весенний снег. Она думала, что только она одна чувствует себя чужой в этом мире. Но он был чужим вдвойне.

— А... а ты не можешь ничего изменить? — тихо спросила она. — Предупредить того, кто умрет от устриц? Или... или ту служанку Марту, что ты, может быть, и правда хочешь пригласить на прогулку?

Сайрус горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся безысходность его положения.

— Вы думаете, я не пытался? В шестнадцать лет я узнал, что мой друг, сын кузнеца, разобьется, упав с лошади через три года. Я делал все, чтобы отвратить его от верховой езды. Водил в библиотеку, подсовывал книги по астрономии, даже подстроил кражу его седла. В итоге, за неделю до предсказанной даты, он пошел помогать соседу чистить крышу и поскользнулся на черепице. Смерть через падение. Причина — иная. Дата — та же. Реальность... она обладает ужасной гибкостью, леди Лилианна. Она не позволит вам изменить главное. Она лишь может извратить путь к неизбежному, сделав его еще более жестоким и нелепым. После этого я понял: я не спаситель. Я — некролог, который читает себя заранее. — Он замолчал, и в тишине библиотеки его дыхание казалось неестественно громким. Света представила себе этого мальчика, безуспешно пытающегося спасти друга, и ее сердце сжалось.

Ее бунт был против абстрактных правил. Его тюрьма была выстроена из конкретных, неумолимых дат и причин, в которых тонули любые попытки что-либо изменить. Она протянула руку и на секунду коснулась его руки, лежавшей на столе. Жест был нежным, почти невесомым. Он вздрогнул, но не отдернул ладонь. Это был первый знак простого человеческого участия, который он получал за долгие годы, и он, казалось, обжигал его сильнее любого пламени.

— А что… что прописано в своде про меня? Настоящую меня? — осторожно спросила она.

Он горько усмехнулся.

— Ничего. Там есть Лилианна. Ее реплики, ее поступки, ее чувства. Вас там нет. Вы — белое пятно. Тишина в симфонии. Вы… ошибка, которая обрела голос. И этот голос… — он посмотрел на нее, и в его глазах было что-то неуловимое, — этот голос говорит такие вещи, которые никто здесь никогда не говорил.

Они сидели в тишине, слушая, как потрескивает фитиль в масляной лампе. Лунный свет, смешиваясь с огненным, отбрасывал на стены из книг причудливые, танцующие тени.

— А знаешь, что самое ужасное? — тихо сказала Света, впервые опуская формальности. — Я скучаю по тому миру. По своему миру. По дурацкой квартире с протекающим краном, по работе, на которой меня никто не понимал, по этому чувству… что все бессмысленно и уныло. Потому что это была моя бессмысленность. Мое уныние. А здесь… — она обвела рукой пространство, — здесь все пронизано чужой, навязанной смысловостью. Каждый мой шаг должен вести к чему-то великому. К пророчеству, к спасению, к любви. А я не хочу великого. Я хочу… простого. Чашки кофе. Тишины. Возможности быть никем. Самое ужасное, — продолжила Света, глядя в потрескивающее пламя лампы, словно видя в нем отблески своего прошлого, — это то, что там, в той жизни, я была никем. Среднестатистическим библиотекарем с невыдающейся внешностью и зарплатой, на которую едва хватало до получки. Я жаловалась на это. Мечтала о чем-то большем. А теперь, когда меня объявили кем-то — Спасительницей, дочерью Света, главной героиней — я поняла, что быть никем это не проклятие. Это роскошь. Это возможность идти по улице и быть невидимой. Сидеть в кафе и знать, что твое лицо не разрисуют на придворных портретах и не будут разбирать на совете, что значит твоя улыбка — искренняя она или вымученная. Здесь же на меня смотрят все. И в каждом взгляде — ожидание. Они ждут от меня поступков Лилианны, а я... я даже чай правильно заварить не могу здешний, он какой-то травяной и безкофеиновый. — Она с горькой усмешкой покачала головой. — Я скучаю по своему старому, растянутому свитеру и джинсам с выцветшими коленями. По тому, что меня никто не замечал. Это была свобода. А здесь я заперта в позолоченной клетке роли, которую не выбирала. И самое смешное, что выбраться из этой клетки можно, только исполнив свою роль безупречно. А я не хочу. Я хочу разобрать эту клетку по винтикам и построить из них... скамейку в парке. Обычную, деревянную скамейку, на которой можно просто сидеть и смотреть на голубей. Если бы ты знал, Сайрус, как мне сейчас не хватает простых, наглых и глупых голубей.

Сайрус слушал ее, и его выражение лица смягчалось.

— Вы описываете мою жизнь, — горько сказал он. — Быть никем. Невидимым смотрителем. Знать все, но не иметь права ни на что влиять.

— Но ты влияешь, — посмотрела на него Света. — Ты меняешься. Ты не просто пассивно наблюдаешь, как я все крушу. Ты… адаптируешься. Ты нашел информацию о яйцах. Ты помог.

— Я нарушил свой долг! — в его голосе снова зазвучала паника. — Я должен был следить, чтобы вы шли по болотам! А вместо этого я искал информацию!

— И спасли город, — мягко напомнила она. — Иногда, чтобы сохранить что-то важное, нужно нарушить кучу мелких правил. Даже если эти правила — основа твоего мира.

Он смотрел на нее, и в его синих глазах боролись страх и проблеск чего-то нового — надежды? Любопытства?

— А что… что в вашем мире? — робко спросил он. — Там есть что-то похожее на… на это? — он кивнул на свитки.

— Есть библиотеки, — улыбнулась Света. — Но без магии. И без Хранителей. Там есть книги, и каждый может их читать и интерпретировать как хочет. Нет единого свода. Тысячи авторов, тысячи версий правды. И никто не знает, какая из них верная. Это одновременно ужасно и… прекрасно.

— Хаос... — Сайрус произнес это слово с такой осторожностью, будто это было имя древнего и опасного божества. — Вы называете это хаосом. А для меня... для меня ваш мир звучит как кошмар. Представьте, что вы читаете книгу, а буквы на странице вдруг начинают двигаться, меняться местами, составлять новые слова, о которых автор и не помышлял. Как в таком можно жить? Как можно доверять чему-либо?

Света внимательно посмотрела на него.

— А ты доверяешь чему-то здесь? Своему своду?

— Я... я должен ему доверять. Он — единственная константа. Даже если я ненавижу то, что в нем написано. А вы... вы предлагаете жить в мире без констант. Где завтра солнце может взойти на западе просто потому, что так решило большинство.

— Нет, — покачала головой Света. — Константы есть. Законы физики. Химии. Логики. Тот факт, что если уронить яблоко, оно упадет вниз, а не улетит в небо. Но нет констант в том, что касается людей. Их мыслей, их поступков, их чувств. И в этом — ужас и красота. Можно доверять гравитации. Но нельзя на сто процентов доверять даже самому близкому человеку. И это нормально. Это и есть жизнь — непредсказуемая, рискованная и от этого невероятно ценная.

Сайрус слушал, и в его глазах читалась не просто борьба, а настоящая интеллектуальная буря. Его весь мир был основан на тексте, а она предлагала ему взамен... контекст. И он, архивариус до мозга костей, начинал с ужасом и волнением понимать, что контекст может быть богаче и сложнее любого, даже самого святого текста.

— Это и есть хаос. Жизнь.

Они снова замолчали. Но теперь тишина между ними была иной — не неловкой, а насыщенной, наполненной пониманием. Они были двумя одинокими островами в океане безумия, и между ними перекинулся хрупкий, но прочный мост из общего одиночества и тоски по чему-то настоящему.

Сайрус помолчал, глядя на нее, а потом решительным движением, словно перерубая невидимые путы, потянулся к графину с вином в углу. Он налил в два простых глиняных кубка — жестокий, протестный отказ от золоченых бокалов, которые полагались по этикету для общения с принцессой.

— За… ошибки, — сказал он, поднимая свой кубок. В его глазах плескалась та самая искра — не страстная и не романтическая, а интеллектуальная. Искра родственной души, которая наконец-то нашла себе подобную.

— За ошибки, — улыбнулась Света, чокаясь с ним. — И за то, что они иногда оказываются лучше, чем безупречно написанная правда.

Они пили вино, и разговор тек лениво и глубоко, как медленная река. Они говорили о философии, о природе реальности, но все чаще возвращались к практическому.

— Итак, — сказала Света, вертя в пальцах глиняный кубок, — если я — ошибка, обретшая голос, а ты — смотритель, который устал смотреть... что мы можем сделать?

Сайрус задумался.

— Свод... он не просто описывает события. Он... он обладает некой силой. Он пытается самовосстановиться. Когда ты уклонилась от топи, он попытался компенсировать это усилением драконьей угрозы, сделав ее более личной и жестокой. Система борется с тобой, леди Лилианна.

— Значит, нужно бороться не с отдельными сценами, а с системой в целом, — заключила Света. — Мы не можем просто ломать. Нужно... предлагать альтернативы. Более качественные. Более логичные. Если Свод — это закон, то давай станем... лоббистами. Будем вносить поправки. Не стирать текст, а... редактировать его. Аргументированно.

В глазах Сайруса вспыхнула та самая интеллектуальная искра.

— Поправки... — прошептал он. — Это... беспрецедентно. Но... теоретически... Свод все же книга. А книги... поддаются редактуре. Нужно лишь найти редактора... или доказать, что новая версия... повышает качество повествования.

Впервые за весь вечер на его лице появилось не отчаяние и не страх, а азарт исследователя, стоящего на пороге великого открытия. Они сидели в кругу света, два изгнанника из разных миров, и между ними рождался не просто союз, а настоящий заговор — заговор против скучного сюжета, во имя чего-то более живого, сложного и настоящего.