Пособие по приручению принца. Инструкция прилагается

Глава 17. Три сердца против судьбы

Слова принца Драко повисли в воздухе, раскаленные и революционные. Тишина на площади была оглушительной, но это была уже не тишина ожидания, а тишина глубокого, всеобщего шока. Люди смотрели на своего принца, на его протянутую руку, держащую руку «избранной», и их мозги, годами, веками, поколениями настроенные на прием сигналов о долге, судьбе и предопределенности, отказывались обрабатывать эту информацию. Это было когнитивное иго, с которым они не знали, что делать.

Света стояла, держа руку принца, и сквозь холод стали перчатки чувствовала мелкую, частую дрожь. Это была не дрожь страха, а напряжение стальной струны, вот-вот готовой лопнуть. И она поняла, что ее собственное тело вибрирует в том же отчаянном ритме. Они были двумя полюсами одного магнита, двумя концами одного лука, натянутого для последнего выстрела в лицо судьбе. Они стояли на краю. Не балкона, а нечто большего. Они вдвоем только что оттолкнули от себя единственный, как все думали, спасательный круг. И теперь смотрели в лицо настоящей, ничем не приукрашенной бездне.

И именно в этот момент, когда чаша весов колебалась между новым пробуждением и окончательным хаосом, из толпы у подножия балкона послышался шум.

Люди расступались, пропуская того, кто медленно, но неуклонно пробивался вперед. Это не был воин в доспехах или знатный вельможа. Это был Сайрус. Обычный архивариус.

Он шел, и он был преображен. Не в смысле одежды — на нем был все тот же потрепанный камзол архивариуса, испачканный чернилами и пылью. Но его осанка, его лицо… Сгорбленная, вечно напряженная фигура выпрямилась. Его плечи были отведены назад, подбородок поднят. А на его бледном, исхудавшем лице горели глаза. Синие, как летнее небо над морем, глаза, в которых плясали молнии. В них не было ни страха, ни ужаса, ни отчаяния. В них была ярость. Ярость пророка, который увидел истину и был готов сжечь за нее все, включая себя.

Он не взбежал на балкон по парадной лестнице. Он просто подошел к его основанию и, не в силах быть на одном уровне с ними, остановился, глядя на них снизу вверх. Но в этот момент он казался выше всех.

— Хранитель… — прошептал кто-то в толпе, узнав его.

Сайрус услышал это. Он обвел толпу взглядом, и его голос, обычно такой тихий, что его приходилось слушать, наклоняясь, прозвучал с такой силой и чистотой, что его было слышно в самом дальнем углу площади.

— НЕТ!

Этот крик прозвучал как удар хлыста. Люди вздрогнули.

— Я больше не Хранитель! — объявил он, и его слова были обращены ко всем — к толпе, к принцу, к королю, и больше всего — к Свете, стоявшей на балконе с широко открытыми от изумления глазами. — Я отрекаюсь! Я слагаю с себя это бремя! Я отказываюсь быть тюремщиком! Тюремщиком ваших душ, ваших судеб, ваших чувств! — Он говорил, и его голос звенел от неподдельной, чистой страсти. Все те годы молчаливого наблюдения, все те дни ужаса и отчаяния, все те ночи, проведенные в поисках ответа, выплеснулись наружу в этом одном, огненном потоке. — Вы слушали принца! И он прав! Каждым своим словом! Этот мир… наша жизнь… это не строчки в книге! Это не сценарий, который нужно исполнять с покорностью раба! Я знаю! Я ДЕРЖАЛ ЭТУ КНИГУ В РУКАХ! Я читал ее! И я видел, как она умирает, когда мы пытаемся слепо следовать ее букве! — Он вытянул руку и указал на Свету. — Она! Она пришла сюда, из другого мира, не зная правил! И что она сделала? Стала слепо им следовать? НЕТ! Она смеялась над ними! Она ломала их! Она находила другие пути! Более умные! Более человечные! И что же? Мир рухнул? НЕТ! Он… он вздохнул полной грудью впервые за всю свою историю! Он начал оживать! Он начал становиться настоящим!

Сайрус делал паузы, давая своим словам проникнуть в ошеломленные умы. Он был не просто ученым, цитирующим свитки. Он был еретиком, проповедующим новую религию. Религию свободы.

— Мы думали, что пустота — это наказание за непослушание. А я говорю вам — пустота это БОЛЬ! Боль мира, который столкнулся с чем-то настоящим и не выдержал этого! Он привык к фальши! К предписанным улыбкам! К ритуальным поцелуям! А когда ему предложили настоящую ярость, настоящий цинизм, настоящую… любовь… он не выдержал! Он начал рассыпаться, потому что его фундамент был гнилым! Потому что он был построен на лжи!

Он снова посмотрел на Свету, и его взгляд смягчился, наполнился такой безграничной нежностью и болью, что у нее перехватило дыхание.

— Ты спрашивала меня, в чем сила. Ты предлагала свою жертву. Но ты была ближе к истине, когда просто жила. Ты проходила там, где герои в латах тонули в трясине, — потому что нанимала дилижанс! Ты открывала ворота, что не брали штурмом, — потому что вела переговоры! Ты обращала в бегство армии тьмы не мечом, а бухгалтерским отчетом и деловым предложением! Когда ты разбирала Темного лорда, как часовой механизм, вместо того чтобы сражаться с ним. В этом была сила! Сила твоего ума! Твоей воли! Твоего… твоего ненасытного, прекрасного, варварского желания жить так, как ты считаешь нужным!

Он сделал шаг вперед, его голос снова набрал силу, став властным и неуязвимым.

— И есть сила еще больше! Сила, перед которой меркнет любая магия сценария! Любое пророчество! Это сила чувства! Настоящего, неподдельного, невыдуманного! Чувства, которое рождается вопреки всему! Которое не прописано ни в одном свитке! Которое способно перевернуть мир с ног на голову!

Он глубоко вдохнул, и на площади не было слышно ничего, кроме его дыхания и биения тысяч сердец.

— Я люблю тебя, Света!

Эти слова прозвучали не как робкое признание, а как манифест. Как акт освобождения.

— Я люблю не Лилианну! Не избранную! Не героиню романтического фэнтези! Я люблю тебя! Библиотекаря из другого мира! Женщину, которая спасает королевства с помощью логистики и управленческих отчетов! Женщину, которая может усмирить дракона словом, а Темного лорда — психоанализом! Я люблю твой цинизм! Твою практичность! Твою ярость! Твою усталость! И ту бездну нежности, что ты прячешь ото всех, но показываешь мне!

Он говорил, и каждый его слово было гвоздем, вбиваемым в гроб старого мира. Он не просил. Он не умолял. Он провозглашал.

— И я не откажусь от этой любви! Не ради спасения мира! Не ради долга! Ни ради чего! Потому что наша любовь… наша настоящая, живая, непредписанная любовь… она и ЕСТЬ настоящее спасение! Она — та самая сила, что может заполнить пустоту! Не слепое следование букве, а искреннее чувство, идущее от сердца!

Он закончил. Он стоял внизу, запыхавшийся, с горящими щеками и сияющими глазами, глядя на женщину на балконе. Абсолютная тишина царила на площади. Даже пустота на горизонте, казалось, замерла, прислушиваясь.

И тогда случилось нечто.

Света, не выпуская руки принца, сделала шаг к краю балкона. Ее лицо было залито слезами, но это были слезы очищения. Она смотрела на Сайруса, на этого скромного архивариуса, который только что перевернул все ее представления о нем и о мире, и улыбалась. Это была не улыбка Лилианны. Это была улыбка Светы — широкая, немного неуклюжая, сияющая настоящей, ничем не сдерживаемой радостью.

— Я… — начала она, но слова застряли у нее в горце.

Но говорить было не нужно. Ее улыбка, ее слезы, ее рука, все еще сжимающая руку принца — не как возлюбленная, а как союзник — говорили сами за себя.

А потом тишину разорвал одинокий, но твердый голос. Это была Мария. Она вышла вперед, рядом с Сайрусом, и, глядя на Свету, крикнула:

— И я люблю Марка! И мы не хотим, чтобы наша любовь была всего лишь строчкой в книге!

И как по сигналу, голос Марка, громовой и уверенный, поддержал ее:

— Да! Мы боремся за наше право любить!

И еще один голос. И еще. И еще. Сначала робко, потом все смелее. Не крик толпы, а отдельные голоса, признающиеся в своем неповиновении сценарию. В своих настоящих чувствах. В своей воле.

И пустота... дрогнула. Это был не звук и не движение. Это было ощущение, пронзившее каждого, — словно гигантская ледяная гора, давившая на душу, на мгновение вздохнула и отступила на дюйм. Ее безмолвный гул сменился звенящей, хрустальной тишиной. И в самой сердцевине небытия, там, где еще секунду назад была лишь слепота, вспыхнул и погас один-единственный, дрожащий квант цвета. Цвета летнего неба, который кто-то отчаянно вспоминал.

Сайрус увидел это. Он увидел и улыбнулся, глядя на Свету. Их взгляды встретились через всю площадь, и в этот миг между ними не было ни балкона, ни толпы, ни угрозы небытия. Были только они двое. Двое бунтарей, которые только что своей любовью и своей правдой сделали для спасения мира больше, чем все пророчества и магические ритуалы, вместе взятые.

Они стояли так — он внизу, запыхавшийся пророк, она наверху, улыбающаяся ему сквозь слезы спасенная ведьма, — и между ними простиралась не площадь, а весь их долгий путь от свитков и правил к этой одной, единственно важной истине. Они не знали, выживет ли мир. Но они знали, что отныне он будет выкован из этого: из ее ума, его ярости и их любви, которая оказалась сильнее, чем сама пустота.

Площадь замерла в состоянии, не поддающемся определению. Это не был шок, не страх и не ликование. Это было нечто новое — коллективное, затаенное дыхание, ожидание того, что последует за титаническим сдвигом реальности. Слова Сайруса, его отречение и признание в любви, висели в воздухе, смешавшись с эхом отказа принца и тихими, но набирающими силу голосами людей, осмелившихся признаться в своих настоящих чувствах. Пустота на горизонте, та самая, что пожирала мир, дрожала, словно живая рана, на которую пролили очищающий огонь.

Все глаза были прикованы к балкону. К Свете, которая, все еще держа руку принца, смотрела на Сайруса внизу, и ее взгляд был таким ярким и полным жизни, что, казалось, мог бы осветить всю площадь и без солнца. И к принцу Драко, который стоял рядом с ней, неподвижный, как и прежде, но его неподвижность теперь была иной — не холодной и отстраненной, а глубокой, сосредоточенной, словно он решал самую сложную тактическую задачу в своей жизни.

И он принял решение.

Медленно, с непривычной для него, почти церемонной плавностью, он опустился на одно колено. Не перед Светой. Перед ними обоими — перед ней и, как бы символически, перед Сайрусом внизу. Звон металла о камень прозвучал оглушительно в тишине.

— Леди Света, — произнес он, и его голос, обычно режущий как сталь, был тихим, но абсолютно ясным для каждого. — Господин Сайрус.

Он поднял голову, и его стальные глаза были чистыми и спокойными.

— Вы оба сегодня показали мне… показали всем нам… что такое настоящая храбрость. Не та, что требует сражаться с драконами. А та, что требует сражаться с собственными демонами. С долгом, который душит. С судьбой, которая кажется неотвратимой. — Он перевел взгляд на Свету, и в его взгляде не было ни тени той холодной необходимости, что была там раньше. — Света. Когда ты появилась в моей жизни, ты была для меня загадкой. Потом — помехой. Потом… учителем. Ты научила меня видеть мир не как шахматную доску, а как живой организм, где ценен каждый. Помнишь, как ты впервые отменила дуэль, предложив аудит? В тот день треснула не просто стена в замке — треснула броня вокруг моего собственного сердца. Я начал учиться слушать не только приказы, но и тихие голоса разума. И свой собственный в том числе. Ты показала мне, что сила может заключаться не в мече, а в правильном слове, в верном решении, в способности признать свою ошибку. За это я буду благодарен тебе до конца своих дней. — Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в самое сердце каждого слушателя. — Пророчество… судьба… все это требовало от меня любить тебя. И я пытался. Я искал в тебе ту героиню, что была описана в древних свитках. Но сегодня, стоя здесь, глядя на тебя и слушая того, кто по-настоящему тебя видит… я наконец понял. То, что я чувствую к тебе, — это не любовь, предписанная сценарием. Это нечто иное, и, возможно, более ценное. Это глубочайшее уважение. Это дружба. Дружба воина, который доверяет своему командиру. Дружба человека, который нашел родственную душу в том, кто мыслит иначе, но чьи цели чисты и благородны.

Он повернул голову, глядя прямо на Сайруса.

— И ты, Хранитель… бывший Хранитель. Ты, который имел всю власть над знанием, но предпочел сжечь свои свитки ради одной-единственной истины. Ты, который осмелился бросить вызов самим основам мироздания ради любви. Я не знал, что такое настоящая, безумная отвага, пока не увидел тебя сегодня. И я горд называть тебя союзником.

Принц Драко поднялся с колена. Его движение было исполнено нового, странного достоинства — не надменного, а человечного.

— Я отказываюсь от роли «принца на белом коне». Я отказываюсь быть марионеткой в чужой пьесе. Моя судьба — не в том, чтобы целовать избранную. Моя судьба — в том, чтобы стоять рядом с друзьями и защищать мир, который мы хотим построить. Мир, где чувства настоящие. Где любовь — это выбор, а не приказ. Где дружба может быть крепче, чем любое пророчество.

Он протянул руку к Свете, но на этот раз не для того, чтобы вести ее к алтарю, а как товарищ по оружию. Потом он жестом пригласил Сайруса подняться на балкон. Тот, не колеблясь ни секунды, взбежал по лестнице и встал рядом с ними.

Так они и стояли втроем: Света, Сайрус и принц Драко. Не любовный треугольник, разорванный ревностью и долгом. А союз. Три сердца, бьющиеся в унисон против одного общего врага — слепой судьбы.

Король Олеандр, наблюдавший за всем этим с выражением полнейшей потери и растерянности, наконец нашел в себе силы что-то сказать.

— Но… пророчество… — простонал он. — Королевство… что же будет?

Света обернулась к нему. Ее лицо было спокойным и уверенным.

— Будет то, что мы выберем, отец. Все мы. — Она обратилась к толпе, и ее голос, усиленный магией или просто силой ее духа, прозвучал над площадью. — Сценарий кончился! Книга закрыта! Отныне мы — не персонажи! Мы — авторы! Каждый из нас! И мы будем писать свою историю сами! Со всеми ее ошибками, несовершенствами, но и с ее настоящей, живой красотой! — Она посмотрела на Сайруса, потом на принца, и улыбнулась. — А нашим первым совместным решением как новых авторов будет... вырвать последнюю страницу из той старой книги и начать новую главу. Главу, которую напишем мы.

Сначала ее слова встретили тишиной. Но потом кто-то в толпе, старый сапожник, чьи руки привыкли к точным, осязаемым вещам, крикнул:

— Я — автор своих башмаков! — Его голос был робким, но он прозвучал. И его подхватили.

— Я — автор своего хлеба! — крикнула булочница.

— Я — автор своей песни! — поднял голову слепой лютнист.

Это был не бунт. Это было заявление о праве. Праве на собственный замысел. И с каждым таким криком пустота на горизонте все сильнее теряла свою монолитность, начиная напоминать разбитое зеркало, в котором отражаются тысячи ликов.

Она снова повернулась к пустоте. Та все еще была там, но ее дрожь усиливалась. Казалось, сама ткань реальности содрогалась от этого массового акта неповиновения.

— Слышишь? — крикнула Света в пустоту, и ее голос был полон вызова. — Мы не твои марионетки! Ты хотела, чтобы твоя история ожила? Что ж, она жива! И она требует права на собственный финал! Мы не позволим тебе стереть нас только потому, что мы вышли за рамки! Если ты действительно творец, то пойми — самое великое творение начинает жить собственной жизнью! Прими это! Или уходи! Но мы остаемся! Мы боремся! Мы существуем!

И в этот момент пустота… взорвалась.

Но это был не взрыв разрушения. Это был взрыв света. Ослепительной, белой, чистой энергии, которая хлынула из провала, как вода через прорванную плотину. Она не была слепящей или болезненной. Она была теплой, как объятия, и живительной, как первый вздох. Свет залил площадь, коснулся каждого человека, каждой стены, каждого камня.

Люди зажмурились, а когда открыли глаза, то увидели, что пустота исчезла. На ее месте сияло обычное, голубое, безоблачное небо. Но это было не просто возвращение старого. Воздух стал чище и свежее. Краски вокруг стали ярче, звуки — отчетливее. Запах жасмина, тот самый, что исчез, снова витал в воздухе, смешиваясь с ароматом земли после дождя.

Мир не просто восстановился. Он обновился. Он стал… более реальным.

Где-то внизу, на площади, король Олеандр медленно поднял руку и посмотрел на нее, словно видя впервые. Он больше не был марионеткой в чужой пьесе. Он был просто старым, уставшим человеком, который несет ответственность за других людей. И впервые за долгие годы это бремя показалось ему не тяжким, а... осмысленным.

Рядом с ним Мария и Марк смотрели друг на друга, и им не нужно было ничего говорить. Их любовь, бывшая когда-то секретом, украденным у реальности, теперь стала одним из краеугольных камней этой новой, настоящей реальности.

Света, Сайрус и принц стояли на балконе, ощущая на своих лицах тепло этого нового, настоящего солнца. Они смотрели друг на друга, и в их глазах не было торжества. Было понимание. Они не просто спасли мир. Они переродили его. Ценой отказа от старых истин, ценой риска и веры в себя.

Принц Драко первый нарушил молчание. Он повернулся к Свете и Сайрусу и, с той редкой, почти неузнаваемой улыбкой, что тронула его губы, сказал:

— Ну что ж, соавторы. Похоже, мы только что написали пролог к чему-то совершенно новому. И я подозреваю, что впереди у нас очень, очень много работы.

Сайрус рассмеялся, счастливый и свободный, и обнял Свету за плечи. Она прижалась к нему, чувствуя, как бьется его сердце — больше не в страхе, а в полной, безоговорочной уверенности.

— Знаешь, — сказала она, глядя на просыпающийся, обновленный город, — а ведь я, кажется, начинаю любить эту историю. Особенно теперь, когда у нее появились по-настоящему хорошие авторы.

И они стояли там, втроем, — бывшая библиотекарша, бывший Хранитель и бывший принц-марионетка. Теперь они были просто людьми. Авторами своей судьбы. И их история была только начата.