Развод. Временное перемирие

Глава 18

Последние слова Кирилла ударили под дых, выбив из легких воздух и хрупкую эйфорию от только что одержанной победы.

«Она себя плохо чувствует».

Три простых слова. Не ультиматум, не приказ. Всего лишь констатация факта. Но это был самый страшный, самый неотразимый удар в его арсенале. Он целился не в меня. Он целился в мою единственную уязвимость. В мою любовь.

— Что с ней? — спросила я, и мой собственный голос показался мне чужим, севшим от мгновенно подступившего ледяного страха. Весь мой боевой настрой, вся моя холодная ярость испарились, оставив после себя только звенящую пустоту.

— Врач уехал полчаса назад. Сказал, давление скачет. Ничего критичного, если обеспечить полный покой. Но она волнуется из-за тебя. Все спрашивает, где ты. Ждет. Так что давай домой, Катя.

Он повесил трубку, не дожидаясь ответа, отрезая мне все пути к отступлению.

Я осталась сидеть в оглушающей тишине кабинета, сжимая в руке бесполезный теперь телефон. Папка с компроматом, мое оружие, мой триумф, лежала на столе, но я ее больше не видела.

Все мысли, все страхи были уже там, дома. В тихой комнате, где угасал единственный родной мне человек.

Страх был липким, тошнотворным, он подкатывал к горлу. А что, если это правда?

Что, если я, увлекшись своей войной, своей местью, своей новой ролью хищницы, пропустила самое главное?

Что, если она уходит, а меня нет рядом, потому что я играю в свои жестокие игры?

Этот страх был настоящим, первобытным, он парализовал волю.

Но сквозь него, как ядовитая змея, проползала другая мысль. Холодная, циничная, отвратительная в своей простоте.

А что, если он лжет?

Что, если это просто очередной ход в нашей партии? Самый жестокий, самый беспроигрышный.

Он не мог остановить меня в офисе, не мог помешать мне действовать, поэтому решил выдернуть меня с поля боя, приковав к больничной койке цепями долга и любви.

Он знал, что я не смогу не приехать.

Он знал, что страх за нее сильнее любой ненависти к нему.

Он играл на самом святом, превращая мою любовь в поводок.

Я бросила папку в сейф, схватила сумочку и почти бегом выбежала из кабинета. Я летела по ночному городу, нарушая все правила, вдавив педаль газа в пол.

Разноцветные огни сливались в одну смазанную полосу, а в голове бились два голоса, перекрикивая друг друга.

Один, панический, шептал: «Быстрее, ты можешь не успеть!».

Другой, ледяной, повторял: «Тебя поймали в ловушку, и ты сама в нее бежишь, дура».

Дом встретил меня зловещей, неестественной тишиной. Свет был приглушен. Ни звука телевизора, ни голоса сиделки. Я вошла в гостиную.

Кирилл сидел в кресле с книгой в руках, освещенный лишь торшером. Он был один. Увидев меня, он медленно отложил книгу. На его лице была маска спокойной, благородной скорби. Идеальная маска.

— Как она? — выдохнула я, бросая сумку на диван.

— Спит. Врач сделал ей успокоительный укол, — он встал. — Я рад, что ты приехала. Она звала тебя, прежде чем уснуть.

— Что именно сказал врач? Диагноз? Показатели?

— Резкий скачок давления на фоне эмоционального перенапряжения. Доктор сказал, что в ее состоянии любой стресс может стать последним. Любое волнение. Она очень переживала, что ты задерживаешься на работе, что у тебя проблемы.

Он говорил так правильно, так заботливо. Идеальный зять. Идеальный муж. Я смотрела на него, на его скорбное лицо, и чувствовала, как внутри все каменеет от ненависти.

— Я пройду к ней.

— Не стоит ее будить, Катя. Ей нужен покой.

Но я уже шла по коридору. Я тихонько, боясь скрипнуть половицей, приоткрыла дверь в ее спальню. В комнате пахло лекарствами — смесью валерианы и чего-то еще, больничного.

Бабушка спала, ее лицо в полумраке казалось восковым. Дыхание было ровным, почти беззвучным. На прикроватной тумбочке стоял стакан с водой и лежала пустая упаковка от шприца.

Все было настоящим. Слишком настоящим. И от этого становилось еще страшнее.

Может, я ошиблась? Может, он не лгал? Может, это я, своим поведением, своей войной, медленно убиваю ее?

Я вернулась в гостиную. Кирилл все так же стоял у кресла, ожидая меня. Он ждал, когда я сломаюсь.

— Я слышал, у тебя был… насыщенный день, — сказал он, и в его голосе больше не было скорби. Только холодный, как сталь, металл. — Марков в ярости. Говорят, ты его почти уволила.

— Я делаю свою работу, — отрезала я.

— Твоя работа сейчас — здесь, — он сделал шаг ко мне, вторгаясь в мое личное пространство. — Разве ты не поняла? Каждый раз, когда ты будешь задерживаться там, играя в бизнес-леди, она будет чувствовать это здесь. Каждое твое волнение, каждый твой бой будет отзываться скачком ее давления. Наша сделка была не о том, кто будет сидеть в кресле директора. Она была о ее спокойствии. И я тебе не позволю его нарушить.

Он подошел почти вплотную. Я чувствовала запах его парфюма, смешанный с едва уловимым запахом алкоголя.

— И этот твой маскарад… — он окинул меня долгим, тяжелым взглядом с головы до ног, и в его глазах блеснуло что-то темное, собственническое. — Кожаная юбка, красная помада. Ты решила соблазнить совет директоров? Или это для твоего нового друга, аналитика? Думаешь, я не знаю о вашей встрече в кофейне? О том, как на тебя пялился весь офис?

Так вот оно что. Ревность. Не мужчины к женщине. Нет. А хозяина к вещи, которая посмела проявить волю, которая посмела блестеть не для него.

— Это тебя не касается, — прошипела я.

— Все, что касается тебя, касается и меня, — его голос стал тихим, почти интимным, и от этого по спине пробежали мурашки. — Пока мы живем под одной крышей, пока играем в эту игру, ты — моя жена. И я не позволю тебе порочить мое имя встречами с подчиненными. Уяснила?