Развод. Временное перемирие

Глава 32

Я замерла. Гости? В этом доме? Завтра? Сердце сделало один болезненный кульбит и, казалось, остановилось.

— Какие гости, Кирилл? — я заставила голос звучать растерянно, чуть сипло. — Я не… мы не готовы.

Он усмехнулся. Подошел и покровительственно провел рукой по моим волосам. Я невольно вжала голову в плечи, чтобы уклониться от этого жеста, но он все равно коснулся меня. Я чувствовала, как кожа под его пальцами покрывается мурашками отвращения.

Я отступила на шаг, пока спина не уперлась в прохладную стену гостиной. Вот оно. Меня словно ледяной водой окатило.

— Приедет нотариус, — сказал он, ослабляя галстук и расстегивая верхние пуговицы рубашки. — Нужно будет подписать кое-какие бумаги.

Дарственная. Я не знала этого наверняка, но была уверена. Нутром чуяла.

Я медленно подняла на него глаза. Маска послушной, пустой куклы держалась, но я чувствовала, как кровь отхлынула от лица, оставляя кожу ледяной и стянутой.

— Нотариус? — повторила я, словно не расслышала. — Какие бумаги? Я думала, мы все решили. А… что я должна подписать?

— Просто бумаги о передаче управления, — он небрежно махнул рукой. — Юристы все подготовили. Тебе нужно будет просто поставить подпись там, где я скажу.

Он лгал, глядя мне прямо в глаза. Лгал так же легко, как дышал.

Он был абсолютно уверен в своей победе. В том, что я раздавлена. Он смотрел на меня, как на решенную задачу.

— Хорошо, — прошептала я, опуская глаза. — Во сколько?

— Нотариус будет в десять утра. Так что выспись.

Он улыбнулся, довольный моей покорностью, и снова ушел в кабинет.

Как только щелкнул замок его двери, я бросилась к себе. Не побежала — почти взлетела по лестнице, вцепившись в перила. Паника, которую я так долго и успешно давила под маской апатии, накрыла меня с головой. Страх был таким сильным, что во рту появился металлический привкус.

Я захлопнула дверь спальни и прислонилась к ней спиной. Я не могла дышать. Воздуха не хватало, легкие горели.

Десять утра. У меня не было времени.

Все мои туманные планы о расследовании, о детективе, о том, чтобы вывести их на чистую воду — все это рассыпалось в прах.

Какая разница, что я узнаю, если завтра в десять утра я подпишу дарственную на все активы отца?

Какая разница, кто кому звонил и кто кого прикрывал, если итогом будет моя подпись на документе, который сотрет меня из истории моей собственной семьи?

А я подпишу.

Эта мысль была острой и ясной.

Я не герой. Я знала себя и знала его. Он найдет способ. Он пригрозит бабушкой, ее здоровьем, ее жизнью. Он пригрозит мне Антоновым, этим психиатром, который «сломает» меня по-настоящему. Он закроет меня здесь, и нотариус придет прямо в спальню. Он будет держать мою руку, пока я буду выводить свою подпись.

И я подпишу. Я сломаюсь.

Бежать.

Мысль была не планом, а инстинктом. Как у животного, которое чувствует опасность.

Не думать. Не анализировать. Просто бежать. Прямо сейчас.

Я вытащила из гардеробной небольшую спортивную сумку. Руки ходили ходуном. Я начала лихорадочно скидывать в сумку первое, что попалось под руку: джинсы, пару свитеров, белье.

Я подбежала к туалетному столику. Косметичка. Я сгребла в нее кремы, помаду. Зачем? Неважно. Просто чтобы что-то делать.

Я рылась в ящике стола, ища свой паспорт. Пальцы наткнулись на что-то холодное и тяжелое — пресс-папье из оникса, подарок отца. Тяжелый, холодный камень лег в ладонь.

На секунду мелькнула дикая, темная мысль: взять его, пойти в кабинет и ударить Кирилла. Ударить со всей силы по его красивому, лживому лицу. Я представила, как он падает. Кровь на дорогом ковре…

Я с ужасом разжала пальцы, и пресс-папье с глухим стуком упало на стол. Господи, о чем я думаю? Во что они меня превратили?

Паспорт. Вот он. Документы на машину. Ключи. Карточки. Я выгребла из кошелька всю наличность. Телефон. Все в сумку.

Я не думала. Я просто действовала. Как будто каждый мускул был напряжен в моем теле. Каждый шорох в коридоре заставлял меня замереть. Скрипнула половица. Я застыла, прижав руку ко рту.

Сердце колотилось где-то в горле, глухо, больно. Тишина. Это просто старый дом.

Я натянула кроссовки, даже не развязывая шнурки, прямо на босые ноги. Схватила сумку, накинула пальто. Все.

Тихо, стараясь не дышать, я приоткрыла дверь своей спальни. Щелчок замка показался мне оглушительным.

В доме стояла тишина. Мертвая, густая тишина. Кирилл был в кабинете, я слышала его приглушенный голос — он с кем-то говорил по телефону. Я разобрала слова:

«Да, в десять, будь на месте».

Он смеялся. С нотариусом? С юристами? Мне было все равно. Бабушка, напичканная своими «лекарствами», давно должна была спать.

Я на цыпочках спустилась по лестнице. Мраморные ступени были ледяными, холод пробирал сквозь тонкую подошву кроссовок. Я не дышала. Каждый шаг казался оглушительным в этой тишине. Один пролет. Второй.

Прихожая. Вот она, входная дверь. Спасение. Холодная латунь. Мой последний шанс.

Я протянула руку к замку. Внезапно в тишине прихожей раздалось тихое, сухое покашливание.

Меня будто парализовало на мгновение. Рука, сжимавшая дверную ручку, словно приклеилась к холодной латуни, отказываясь двигаться. Я не могла ни открыть дверь, ни отпустить ее.

Сумка соскользнула с плеча и с глухим стуком упала на мраморный пол. Я обернулась так резко, что закружилась голова, и кровь отхлынула от лица, оставив после себя звенящую пустоту.

— И куда это ты собралась, Катюша? В таком виде?