Развод. Временное перемирие

Глава 34

Знаешь, что такое настоящий страх? Это не когда на тебя кричат или замахиваются. Это когда ты сидишь в запертой комнате, в чужой спальне, а человек, который тебя сюда запер, лежит на кровати в паре метров от тебя и просто… смотрит.

Я сидела в этом дурацком жестком кресле, вжавшись в него так, словно хотела с ним срастись. Меня давно перестало трясти. Я просто окаменела. Комната была чужой. Здесь пахло им — его парфюмом, дорогим табаком и алкоголем.

А он лежал. Прямо в одежде, закинув руки за голову, и смотрел на меня. В комнате было темно, но лунный свет из окна выхватывал его лицо, и я видела, что он не улыбается. Он был абсолютно спокоен. А я — нет.

Тишина звенела. Я слышала только, как тикают тяжелые напольные часы в коридоре. И как я сама дышу — тихо, прерывисто, как пойманная мышь. Каждый вдох царапал горло.

— Ты зря это затеяла, Кать, — его голос из темноты заставил меня вздрогнуть. Он не кричал. Он говорил спокойно, почти устало. Как будто отчитывал ребенка за разбитую вазу.

Я молчала, вжав голову в плечи.

— Ты правда думала, что я тебя отпущу? Спортивная сумка, кроссовки… — он хмыкнул. — Это было так… глупо. Так предсказуемо. Я разочарован.

Я молчала. Что я могла сказать?

— Я ведь говорил тебе, — он приподнялся на локте, и его голос стал ниже, — я все исправлю. Я верну все, как было. А ты что? Ты решила поиграть в своего отца?

Он сел на кровати. Теперь я отчетливо видела его силуэт на фоне светлого окна.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Катя? Ты — его копия. Такая же упрямая, такая же гордая. Вы оба всегда смотрели на меня, как на… — он подыскивал слово, — как на обслуживающий персонал. Твой отец терпел меня, потому что я был удобен. Блестящий мальчик из хорошей семьи, который женился на его дочке-принцессе и которому можно было доверить операционку, не боясь, что он перехватит управление. А ты… ты терпела, пока не решила, что можешь справиться сама.

— Это неправда, — прошептала я.

— Правда! — он не повысил голос, но в нем прозвучала сталь. — Вспомни свой первый день. Ты прибежала в компанию и тут же решила, что можешь ей управлять. Разбрасываться контрактами, которые я готовил полгода. Приближать каких-то выскочек вроде этого Царёва, просто потому что он тебе улыбнулся. Ты чуть не разрушила то, что я строил годами!

— Ты строил? — я не выдержала. — Это компания моего отца!

— Твой отец умер! — отрезал он. — Он умер, а ты, вместо того чтобы быть женой, решила стать им. Но ты не он. Ты просто избалованная девчонка, которая дорвалась до власти, не зная, что с ней делать. И я должен был тебе это показать.

Он встал. Я напряглась, впившись пальцами в подлокотники кресла так, что ногти впились в дерево.

Он подошел к окну и заложил руки в карманы. Его силуэт казался огромным.

— Бабушка это поняла сразу. Она мудрая женщина. Она видела, что ты ведешь нас всех в пропасть. Она видела, как ты ломаешь то, что создавал твой отец, и то, что сохранял я. И она попросила меня тебя остановить. Спасти тебя от самой себя.

Ложь. Густая, липкая ложь. Он смешивал ее с полуправдой так искусно, что на секунду я и правда почувствовала себя виноватой. А что, если он прав? Что, если я и правда все рушила?

— А нотариус… — прошептала я. — Дарственная — это тоже способ меня «спасти»?

Он медленно обернулся.

— Да. Это способ спасти дело от тебя. Ты не справилась, Катя. Признай это. Завтра ты подпишешь бумаги, и все это закончится. У тебя будет все, что ты хочешь. Деньги, шоппинг, салоны. Тебе больше не придется притворяться тем, кем ты не являешься.

Он подошел ко мне. Я смотрела на него снизу вверх, как из ямы.

— Хватит сидеть в углу.

Он протянул руку. Я не пошевелилась. Тогда он просто схватил меня за предплечье и рывком поднял на ноги. Я вскрикнула.

— Пусти!

— Ложись, — он подтащил меня к кровати.

— Я не буду с тобой спать!

— А я и не предлагаю, — он усмехнулся и просто толкнул меня.

Я упала на кровать, на дорогущее шелковое покрывало. Холодное, скользкое. Он не лег рядом. Он просто стоял и смотрел на меня. Смотрел, как я лежу, раскинув руки, униженная, пойманная. А потом обошел кровать, лег на свою сторону, прямо в одежде, и отвернулся к стене.

Я лежала, не дыша. Что это?

— Спи, — донесся его глухой голос. — Тебе нужны силы. Завтра в десять ты должна хорошо выглядеть. Смотри, не испорти мне все.

И он затих. Я лежала на его диване, в его комнате, запертая, как в клетке. Он был в метре от меня. Он повернулся ко мне спиной, демонстрируя свое полное превосходство. Ему не нужно было меня брать силой. Ему не нужно было меня даже касаться. Он уже взял практически все.

Я смотрела в потолок, на котором плясали тени от фар проезжающих машин. Часы на стене тикали.

Почему я такая слабая? Эта мысль билась в голове, как пойманная птица.

Почему я позволила всему этому случиться? Почему я не ушла в тот самый первый день, когда увидела его с другой?

Зачем была вся эта игра в сильную женщину, в расследование, в месть?

Я заигралась. Я вообразила себя какой-то героиней, которая всех перехитрит.

А в итоге?

Я здесь, запертая в комнате, как провинившаяся собачонка. Надо было сразу все прекращать. Сразу. В ту же секунду, как я вернулась. Вызвать адвокатов, охрану, вышвырнуть его из моего дома и поменять замки.

Но я этого не сделала. Я осталась. Я позволила бабушке себя уговорить. Я позволила ему себя сломать. Я смотрела в темноту, на его равнодушную спину. И я впервые в жизни поняла, что такое настоящее, липкое, беспросветное отчаяние.