Развод. Временное перемирие

Глава 28

Ночь не принесла облегчения. План, родившийся в темноте, к утру казался одновременно и гениальным, и самоубийственным. Слово «детектив» звучало в голове чужеродно, как термин из дешевого романа.

Нанять незнакомца, чтобы он копался в грязном белье моей семьи, вторгался в личное пространство, искал доказательства предательства… От одной этой мысли становилось физически дурно.

Это сомнение ощущалось почти физически — липким, неприятным холодком под ложечной. А что, если я всё же ошиблась?

Что, если тот подслушанный разговор — просто слова, вырванные из контекста? Что, если она действительно верит, что спасает меня, спасает нашу семью, и просто стала искусной марионеткой в руках Кирилла?

Он умел убеждать. Он мог нарисовать ей любую картину, и она, в своей любви ко мне и желании сохранить семью, могла поверить ему, а не собственным глазам.

Прежде чем я поставлю крест на последнем родном мне человеке, прежде чем начну копать под нее, я должна была убедиться. Дать ей последний шанс. Провести свою, маленькую, последнюю проверку.

Я извлекла из глубины шкафа старый, тяжелый фотоальбом в тисненой коже. Свадебные фотографии, медовый месяц. Пальцы сами нашли ту самую страницу, где мы с Кириллом в Париже, на мосту Александра III.

На меня смотрели мы. Счастливые до неприличия, до глупости. Я помнила этот день в мельчайших деталях.

Помнила, как пахло от Сены — сыростью и свежими круассанами из ближайшей булочной.

Помнила тепло его руки на моей талии, его тихий смех мне в волосы, когда налетевший ветер растрепал мою прическу. Это было правдой.

Каждый миг, каждый взгляд, каждая улыбка — все это было настоящим. Он смотрел на меня так, как будто я была центром его вселенной. И я смотрела на него так же. И от этого осознания стало только больнее. Эта память была пыткой.

Воспоминание о счастье, отравленное знанием о предательстве, превратилось в самый изощренный яд. Он не убивал сразу, он медленно разъедал изнутри.

Резкий, уродливый звук рвущейся бумаги нарушил утреннюю тишину. Я вырвала эту фотографию из альбома и спустилась вниз.

Она сидела в своем любимом кресле у камина. Кирилл уже уехал в офис. Мы были одни. Идеальный момент.

— Бабуль, — я заставила голос звучать надтреснуто, по-детски обиженно.

Она обернулась.

— Что такое, деточка?

Я подошла и опустилась на ковер у ее ног, положив голову ей на колени, как делала в детстве, когда хотела ее ласки и заботы. Я почувствовала, как ее привычно-нежная рука легла на мои волосы.

— Я не могу больше, — прошептала я, протягивая ей фотографию. — Я нашла это сегодня. Смотри. Мы были такими счастливыми. Я так его любила. Я и сейчас… люблю.

Я подняла на нее глаза, полные слез. Это была моя последняя отчаянная попытка достучаться до той бабушки, которую я знала и любила всю свою жизнь.

— Я хочу все вернуть. Я хочу, чтобы все было как раньше. Я сделала, как ты сказала, я отступила. Но… почему мне так больно? Почему я чувствую, что он… чужой? Он рядом, он говорит правильные слова, но я смотрю на него и не узнаю. Словно его подменили.

Я впилась в нее взглядом, пытаясь разглядеть за сетью морщинок, за привычной маской любви хотя бы тень сомнения. Я давила на самое больное. На ее женскую солидарность. На ее материнский инстинкт.

Она долго смотрела на фотографию. А потом ее рука на моих волосах замерла.

— Глупенькая моя, — сказала она, и ее голос, полный показной нежности, прозвучал для меня похоронным звоном. — Любовь меняется. Страсть уходит. Остается… другое. Привязанность. Уважение. Общий дом. Кирилл — хороший муж. Надежный. Он никогда тебя не бросит.

Она говорила заученными, правильными фразами. Ни слова о чувствах. Ни слова о боли. Словно читала лекцию по семейной психологии, а не утешала разбитую горем внучку.

— Но я не чувствую его любви! — мой голос сорвался на крик — высокий, отчаянный, почти визгливый. Я вцепилась в ее колени, пальцы до боли сжали мягкую ткань ее платья. — Я хочу, чтобы он обнимал меня так же! Чтобы смотрел на меня так же! Что мне делать, бабуль? Помоги!

Я ждала, что она обнимет меня. Что скажет, что все будет хорошо. Что она на моей стороне.

Но вместо этого она взяла мое лицо в свои ладони. Ее лицо на мгновение утратило свою мягкость, черты заострились. Взгляд стал жестким. Пронзительным.

— Перестань, — ее голос резко стал строгим. — Перестань вести себя как ребенок. Ты — жена Кирилла Самойлова. Ты — хозяйка этого дома. Возьми себя в руки. Мужчины не любят истерик. Они любят силу. Даже если эта сила — в покорности.

И в этот момент я все поняла. Не жертва. Не обманутая старушка. Сообщница.

Я медленно поднялась с колен. Слезы высохли мгновенно, словно их и не было.

— Ты права, бабушка, — сказала я тихо и абсолютно спокойно. — Я возьму себя в руки.

Проверка была окончена. Теперь я точно знала, что делать.