Роковая одержимость

ГЛАВА 37

Вечер наступил в ещё более тишине, чем обычно. Лес снаружи, казалось, сам сдерживал звуки, словно чего-то ожидая. Ветер не стучал в окна, и ни одно животное не подавало признаков жизни. Казалось, что всё вокруг дома затаило дыхание... и я присоединюсь к нему.

Я лежала в спальне, стараясь не шевелиться на холодных простынях, зажав руки под подушкой и спрятав дневник обратно под пол. Я знала, что этого недостаточно, что Леон поймёт... потому что он всегда всё понимал.

И всё же мне хотелось, чтобы хотя бы на одну ночь он закрыл глаза на то, как изменился мой взгляд.

Леон неторопливо открыл дверь, вошёл, словно скользя по полу, с напряжёнными плечами и упрямо вздёрнутым подбородком, затем, сдержанно захлопнул дверь и уставился на меня.

— Где? — Вопрос прозвучал сухо. Такое предложение, в котором нет места лжи.

И всё же я попыталась.

— Что? — Мой голос едва звучал.

— Что ты нашла, — сказал он, не меняя тона. — Потому что ты точно что-то нашла.

Я неосознанно сделала шаг назад, как будто это могло стереть улики, которые я несла в себе.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Не лги мне, Анджела, — он сделал шаг вперёд, и его тёмные глаза вспыхнули от гнева. — Я слишком многое тебе позволял, а теперь ты пытаешься разорвать меня на части тем, чего не понимаешь.

— Значит, это поможет мне понять, — возразила я, чувствуя, как гнев смешивается со страхом. — Скажи мне, кем она была. Что ты с ней сделал? Что ты собираешься сделать со мной?

Последовавшая за этим тишина была страшнее любого крика.

Он тут же подошёл и взял меня за руку с такой силой, что я вспомнила о его мощи. Его хватка говорила: «Тебе не сбежать ни от правды, ни от меня».

— Я дал тебе всё, — его голос не был высоким, но каждый слог дрожал от напряжения. — Я защищал тебя. Я сохранил тебе жизнь. Я дал тебе почувствовать себя в безопасности, даже когда всё внутри тебя сопротивлялось.

— От чего ты меня защищал, Леон? От меня? От неё? От себя?

Он внезапно отпустил меня, словно обжёгшись. Повернулся на каблуках, провёл рукой по волосам, подошёл к окну, а затем вернулся, как животное, зашедшее на чужую территорию, в поисках чего-то, что оно не в силах сдержать.

Его гнев не был наигранным.

— Ты не понимаешь, какой она была, — прорычал он. — Она была не такой, как ты. Она не хотела, чтобы о ней заботились. Она хотела сама обладать мной. Он хотела уничтожить меня...

— И поэтому ты запер её? — Выплюнула я. — Ты сделал с ней то, что делаешь со мной?

Он быстро подошёл ко мне и остановился так, что его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего, его дыхание было прерывистым.

— Я не запирал тебя, Анджела. Ты сама опустилась на колени, стала умолять, а теперь осуждаешь меня?

Эти слова ударили меня, как пощёчина, и причинили боль, потому что они были и правдивы, и одновременно нет.

Мои глаза горели, но я не плакала. Не в этот момент. Потому что всё, что было между нами, уже превратилось в открытую рану.

— Тогда скажи мне. Что ты собираешься со мной делать?

— Я должен запереть тебя в том подвале, пока ты не забудешь всё, что видела, — пробормотал он, и в его голосе не было иронии. Было желание. Был страх. — Но я не буду, — продолжил он, не сводя с меня глаз. — Потому что в любом случае... ты всё равно будешь смотреть на меня так же, как сейчас. С отвращением. С жалостью...

— Это не жалость, — прошептала я. — Это ужас... и любовь. Потому что ты по-прежнему прикасаешься ко мне так, будто любишь меня, но смотришь на меня так, будто хочешь меня уничтожить.

Он прижался лбом к моему лбу и закрыл глаза, тяжело дыша. В этом хрупком жесте я почувствовала дрожь. Но когда он снова заговорил, в его голосе звучал яд:

— Тебе нужно было оставить всё как есть, Анджела. Теперь пути назад нет. Не для меня. Не для тебя.

Воздух в комнате, казалось, стал таким плотным, что в нём невозможно было дышать. В древесине всё ещё чувствовался запах дождя, смешанный с потом и пылью, поднятой гневом. Окна слегка дрожали от ветра, но всё внутри словно застыло. Леон не отошёл после последних слов, он всё ещё был слишком близко, слишком жарко, слишком напряжённо... а что же я? Я не двигалась. Не из-за страха. А потому что узнала этот взгляд. Тот старый голод, который всегда появлялся перед тем, как он разрывал меня на части.

Леон без предупреждения развернул меня и прижал своим крепким телом к стене. Холодное дерево за моей спиной контрастировало с теплом, исходящим от него, как будто его пылающая грудь могла поглотить меня. Его грубые и требовательные руки обхватили мою талию, словно он хотел причинить мне боль, словно он пытался вырвать у меня молчание, которого я придерживалась.

Когда он поцеловал меня, в его поцелуе не было нежности. Это было наказание. Это было отчаяние с привкусом металла и горячей слюны.

Его зубы царапнули мою нижнюю губу, и я застонала, не от боли, а от воспоминания о том, кем мы были когда-то и, возможно, остаёмся.

Одежда полетела в сторону. Не было места для тщеславия, не было места для заботы. Он тянул, рвал, раздевался, как человек, который руками разрывает сомнения. Я отдалась ему, не сводя с него глаз и сгорая от гнева, тоски и сопротивления.

Леон перевернул меня на спину и с размеренной жестокостью наклонил над кроватью. Его руки крепко сжимали мои бёдра, как будто, удерживая меня в таком положении, он мог сдержать всё, что вырывалось наружу... другую женщину, прошлое, ошибку, страх, что я тоже уйду.

— Не думай, — пробормотал он хриплым голосом. — Просто почувствуй это.

— Я чувствую, — ответила я, стиснув зубы. — Я чувствую, как ты тащишь меня за собой.

И он вошёл в меня. Плавно. Глубоко. Без остановки. Как будто хотел погрузиться в меня так глубоко, чтобы мир вокруг перестал существовать.

Сначала была боль, но это была знакомая боль... которую я хотела. Потому что вместе с ней пришло облегчение.

Он овладел мной крепко, с неумолимой быстротой, прижимаясь своими бёдрами к моим, как к необработанной стали. Его пальцы скользили по моей спине, царапали, сжимали, обшаривали каждый дюйм, словно татуируя его присутствие там. Я вцепилась в простыни, опустив голову, и мои глаза наполнились слезами. Это было то, что осталось между нами: тело, сила и взрыв, когда не хватало слов.

— Ты моя, — прорычал он, усиливая движения, быстрее, отчаяннее. — Всегда была моей.

— Тогда трахни меня, — прошептала я. — Но не для того, чтобы я заткнулась. Трахни меня так, чтобы я не забыла, что я всё ещё твоя.

Он положил руки мне на шею и сжал их достаточно сильно, чтобы я почувствовала это, но не причинил мне боли. От этого жеста у меня внутри всё сжалось. Давление. Ритм. Его стоны. Всё слилось в оркестр интимного хаоса.

Я плакала и смеялась, ноги у меня дрожали, а душа была в клочья. Потому что посреди этой жестокости я чувствовала всё это и знала, что это разрушает и его самого.

Когда он вошёл, то издал сдавленный крик, вцепился руками в мои бёдра и рухнул на меня.

Леон нависал надо мной, ничего не говоря и не уходя. Он тяжело дышал, как будто бежал от собственной тени и всё же не мог убежать.

Я лежала на боку, устремив взгляд в потрескавшийся потолок, и я понимала…

Может быть, мы пытались исцелить себя, а может быть, просто медленно убивали себя. Но, по крайней мере... вместе.