Сексуальный коп

Глава 19

ЧЕЙЗ

Мое тело словно пронзает электрический разряд, и в мгновение ока я оказываюсь у двери ванной.

— Лив?

Когда она отвечает, ее голос дрожит от паники.

— У меня кровотечение.

Моя собственная паника отдается в груди металлическим звоном. К этому моменту я прочитал достаточно книг о беременности, чтобы понимать, что это очень-очень плохо. И все, чего хочу, — это броситься туда и заключить ее в объятия, а также позвонить в 9-1-1 и все исправить, потому что это то, чем я занимаюсь. Я появляюсь на месте происшествия и все исправляю.

Вот что я делаю.

И тогда на меня нисходит спокойствие — не такое отстраненное, как было бы при вызове, но по-прежнему рациональное, способное держать себя в руках. Я могу справиться с чрезвычайной ситуацией. На самом деле, я эксперт по чрезвычайным ситуациям, и это никогда не имело большего значения, чем в этот момент, когда мое сердце находится по другую сторону двери ванной, а не моего тела, истекающего кровью и напуганного.

— Лив, мне нужно зайти к тебе. Можно?

— Поторопись, — говорит она тихим голосом, и я слышу, как щелкает замок. Я открываю дверь.

Она сидит на краю ванны напротив шкафчика, который открыт, и из него вываливается стопка обернутых в пастельные тона прокладок. Одна из них зажата у нее в кулаке, но она не двигается, чтобы спрятать ее в трусики.

Она вообще не двигается.

Я сразу узнаю выражение глаз. Такое же выражение я вижу на лицах людей, которые только что попали в автомобильную аварию, их тела и мысли все еще дрожат от неожиданного столкновения. Такое же выражение я вижу на лицах членов семьи, когда сообщаю им о смерти близкого человека.

Это шок. Оцепенелое непонимание перед сильной болью.

Я присаживаюсь на корточки и убираю волосы с ее лица.

— Нам нужно ехать в отделение неотложной помощи, милая. Прямо сейчас.

Она не отвечает, только дрожь в ее руках усиливается. Я накрываю их своими руками и опускаюсь на колени.

— Мне нужно, чтобы ты была сильной ради ребенка прямо сейчас, хорошо?

И ради меня, хочу добавить я. Но не делаю этого, потому что теперь моя очередь быть сильным ради нее.

— Тебе больно? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Нет. Никакой боли. Только кровь.

Я облегченно выдыхаю. Кровотечение — это плохо, но кровотечение без спазмов — немного лучше. Я уже мысленно наметил маршруты до всех ближайших больниц и решил, что на самом деле мне потребуется меньше времени, если отвезу ее на машине, чем ждать скорую.

Лив, наконец, смотрит на меня, и ее глаза начинают затуманиваться.

— Что, если ребенок мертв? — шепчет она. — Что, если я была беременна так недолго, а он умер?

— Тогда мы будем хранить чувство, что смогли полюбить ребенка, пусть и ненадолго. — Я сжимаю ее руки, а затем встаю, помогая ей встать тоже. — Но этот ребенок еще не закончил бороться за жизнь, и ты тоже. Именно поэтому мы прямо сейчас едем в больницу.

Она двигается медленно, рывками, как марионетка со спутанными ниточками, но мои слова ее немного взбодрили.

— Может, позвонить в девять-один-один? — спрашивает она, разворачивая прокладку и засовывая ее в трусики. Мне должно быть приятно, что она делает что-то настолько личное у меня на глазах, но вместо этого меня это беспокоит. Она, должно быть, в ужасе, если позволяет своим стенам рухнуть, особенно когда всего пять минут назад казалась такой решительной, чтобы воздвигнуть еще больше стен между нами.

— Им потребуется больше времени, чтобы добраться до нас и доставить в отделение неотложной помощи, чем нам. И в любом случае они мало что смогут сделать для такого рода вещей.

Она подтягивает штаны и медленно кивает.

— Тогда ладно.

Я заключаю ее в крепкие объятия.

— Ты мне доверяешь?

Она кивает, уткнувшись мне в грудь.

— Да. Доверяю.

— Тогда я собираюсь все исправить.

Беру ее за руку и веду к своей машине, и она позволяет мне это.

***

По дороге в больницу я нарушаю почти все известные мне правила дорожного движения. На безопасной скорости, соблюдая все светофоры и остановки, поездка заняла бы десять минут. Но когда Лив молчит и истекает кровью рядом со мной, а моя рука сжимает рычаг переключения передач так, словно это помогает нам выжить, я добираюсь до больницы меньше чем за пять. Слава богу, в этом отделении скорой помощи есть парковщик, потому что у меня нет ни малейшего шанса, что я оставлю Ливию одну, даже на то время, пока буду парковать машину.

Я подъезжаю к обочине и выбираюсь с водительского сиденья, и в этот момент чувствую, как что-то легонько щипает мое бедро. Что-то холодное, маленькое и твердое лежит в кармане моих джинсов, что-то, что ребята помогли мне достать вчера вечером. Кое-что, что я принес с собой в дом Лив этим утром, когда еще надеялся...

Ощущение этого сейчас, когда Ливия так тщательно отгораживается от меня, а беременность в опасности, почти невыносимо. Словно кинжал вонзился между ребер.

После того, как Лив выходит из машины, я отдаю свои ключи парковщику в обмен на квитанцию. Когда мы входим, я узнаю сортировочную медсестру.

— Офицер Келли, — удивленно произносит она. — Обычно я не вижу Вас без униформы. — И она права — как ближайшая к Прери-Виллидж неотложка, я довольно часто прохожу через эти двери, как правило, в связи с несчастными случаями.

— Утро выдалось не из приятных, — говорю я с той сдержанностью, которая является родным языком полицейских и медсестер травматологии.

Она кивает, глядя мимо меня на Лив, которая бледна и спокойна.

— Давайте осмотрим Вас и отведем в палату.

Обычная процедура в приемном покое — измеряют кровяное давление, температуру и даты последних менструаций, и Ливия повторяет одну и ту же информацию снова и снова. Да, у нее кровотечение. Может быть, несколько столовых ложек, может быть, больше. Нет, боли нет.

Затем нужно сдать анализ мочи, немного подождать в приемной, а затем входит медсестра, чтобы отвести Лив обратно в палату. Я колеблюсь, когда мы встаем со стульев в приемной. Я ничего так не хочу, как остаться с ней — потребность в этом сидит во мне глубоко внутри, заставляя меня оставаться рядом с женщиной, которую я люблю, и нашим ребенком, — но я должен уважать желания Лив. Ее потребность в стенах и уединении.

И поэтому я готов к тому, что она будет настаивать на том, чтобы сделать это в одиночку, как всегда. Готов к тому, что откажется от помощи, к тому, что скажет мне, что я ей не нужен. Это Ливия Уорд — одинокая и красивая, решившая скорее страдать, чем открыться настолько, чтобы попросить о помощи. Я пытаюсь надеть маску стоического принятия, потому что я здесь ради нее, чтобы быть сильным ради нее, и если это то, что ей нужно, то я так и сделаю, как бы сильно это ни ранило меня.

Но этого не происходит.

Лив берет меня за руку и отказывается отпускать. Она ничего не говорит, но медсестра переводит оценивающий взгляд с одного на другого, и я могу сказать, что в ее представлении я уже вжился в роль «отца ребенка». Если Лив ничего не скажет, персонал решит, что мне там рады.

— Лив? — спрашиваю ее.

Я стараюсь говорить уверенно, но мое сердце бешено колотится. Я хочу туда. Я не хочу упускать Лив из виду ни на секунду.

Лив не отвечает, но сжимает мою руку.

Я сжимаю ее в ответ, надеясь, что это говорит ей обо всем, чего не могу сказать. Что буду рядом с ней, пока она этого хочет, что я рядом, чтобы пережить все неприятные и пугающие моменты. Что я здесь, чтобы быть сильным ради нее.

— Если вы, ребята, готовы, то идем за мной, пожалуйста, — говорит медсестра.

Мы с Лив вместе возвращаемся в палату, женщина прижимается ко мне. Я должен напомнить себе, что это не значит всего того, что я хочу, чтобы это значило. Это просто означает, что Лив хочет, чтобы кто-то был рядом с ней прямо сейчас, а не то, что она отошла от всего, о чем мы говорили ранее этим утром.

Но, Боже, я хочу, чтобы это значило все.

Сегодня воскресное утро, и в помещении так тихо, как я еще никогда не видел, но Ливия все еще кажется немного ошеломленной неторопливой суетой медсестер и санитарок, передвигающих аппараты, и чьими-то тихими стонами, доносящимися из палаты. Я был в этом отделении неотложной помощи, зажимая рукой артерию женщины, боролся с буйными пьяницами, которые нападали на медсестер, принимал черствый пончик от медсестры, пока мы наблюдали, как другие медсестры насильно вводили катетер мужчине, который отказался добровольно сдать анализ мочи после того, как он сбил пожилого человека, садившегося у тротуара.

Я не в восторге от воскресной утренней неотложки.

Мы заходим в палату, и медсестра просит ее переодеться в халат, а затем исчезает за занавеской со странным рисунком, который, похоже, есть во всех палатах скорой помощи. Лив делает глубокий вдох, затем еще один, и, прежде чем она успевает спросить, я кладу руку на занавеску, чтобы женщина могла переодеться в уединении.

— Останься, — тихо говорит она. — Пожалуйста.

Моя грудь сжимается от болезненной благодарности.

— Конечно.

Я все еще отворачиваюсь, чтобы дать ей пространство, пока она одевается, и тут чувствую легкое прикосновение к своей руке.

— Ты поможешь мне с завязками сзади? — спрашивает она, и в ее голосе слышится что-то такое, что усиливает чувство благодарности. Как будто женщина просит о чем-то большем, чем просто завязать халат. Как будто она признает, что больше не хочет все делать сама.

Как будто Лив признает, что хочет меня.

Я пытаюсь подавить эти мысли и запереть их подальше. Единственное, что сейчас имеет значение, — это быть сильным ради нее, делать то, что ей нужно. И прямо сейчас она просит помочь завязать халат.

После того, как завязываю, она устраивается на кровати, и я делаю шаг вперед, чтобы развернуть одеяло, которое все еще теплое от таинственной грелки для одеял, которая есть в больницах. Она удивленно смотрит на меня, когда я молча натягиваю его ей на ноги, а затем на ее лице появляется выражение облегчения и утешения.

— Спасибо, — бормочет она. — Приятно.

Я сжимаю ее колено, но не отвечаю. Не знаю, смогу ли. Между нами сейчас столько всего повисло в воздухе — те болезненные вещи, в которых я ей признался, ее неприятие меня, опасность, в которой находится беременность. То, что у меня в кармане, и о чем она не знает.

— У меня есть кое-что для тебя. В моей сумочке, — говорит она, после нескольких минут молчания.

Теперь моя очередь удивляться.

— Подарок?

Она слегка краснеет.

— Ну, нет. Это библиотечная книга. Я взяла на твое имя.

У меня вырывается слабый смешок, и то, как сияют ее глаза от моего смеха и улыбки, напоминает мне о том, как мало я улыбался сегодня. Я снова улыбаюсь, когда встаю, чтобы взять сумочку, и вознагражден легкой улыбкой Лив.

— Серая книга, — комментирует она, когда я открываю ее сумочку и вижу, что внутри не одна, а целых три библиотечные книги.

При виде этого у меня в груди разливается тепло. Ливия, работающая в библиотеке, похожа на алкоголика, работающего в винном магазине. Только это так чертовски восхитительно, что мне тяжело. Мой книжный червь. Мой библиотекарь.

Я беру серую книгу и листая, возвращаюсь к своему креслу. Это сборник стихов, и хотя я обычно не читаю стихов, если они не находятся в середине эпического романа в жанре фэнтези, в них есть что-то, что сразу привлекает мое внимание. Это не те отрывистые стихи о сливах, которые мне приходилось читать в колледже, и не те заученные наизусть сонеты в старших классах. В словах есть музыка, которая срывается со страницы, игривая мелодия и сила видения, которые сразу захватывают меня.

— Это Дилан Томас, — говорит Лив, пока я перелистываю страницы.

— Парень из «Не будь нежным»? — Понимаю, что, возможно, я все-таки читал его в колледже, но, думаю, был слишком занят изучением литературы, чтобы вникнуть в суть поэзии.

— Да, — говорит она. — А еще он был алкоголиком, постоянно изменял и был склонен к эмоциональным манипуляциям. Но его слова просто волшебны. И на прошлой неделе, после смерти офицера Икера, я подумала о его стихах. Какие они грустные и в то же время заряжающие энергией. Он пишет о смерти так, как и должно быть написано.

Пока она говорит, я повторяю слова последнего стихотворения в книге. Стихотворение называется «Папоротниковый холм», и оно такое же музыкальное и пронзительное, как и все остальные, но меня захватывают две последние строчки, которые заставляют меня чувствовать себя грустным и загнанным в ловушку, счастливым и свободным одновременно.

Я читаю их вслух только потому, что мне это нужно.

— Время держало меня зеленым и умирающим, хотя я пел в своих цепях, как море.

— Вот кто мы, — шепчет Лив. — Зеленые и умирающие. Все сразу. И то, и другое.

Я поднимаю взгляд, чувствуя, как слова и что-то еще струятся по моим венам.

— Зеленые и умирающие, — эхом отзываюсь я.

— Мне кажется, я больше думала о смерти, чем о зелени, — признается она, печально скривив губы. — И, может быть, странно чувствовать себя по-другому сейчас, когда идет кровотечение и все может пойти не так, но я тоже хочу петь в своих цепях, как море. Я больше не хочу бояться. — Она опускает руку на живот, и я знаю, что она думает о страхе, который мы оба испытываем сейчас, что наш ребенок может не выжить. Что мы, возможно, никогда не увидим новую жизнь, которую создали вместе.

— Коллекция называется «Смерти и возвращения», — продолжает она. — Почему-то это кажется более важным, чем называть ее «Смерти и рождения». Как будто, возможно, новые вещи — это не просто рождения, а новые возможности. Новые люди.

Мое сердце колотится где-то в горле, потому что мне кажется, знаю, что она собирается сказать, и я хочу, чтобы она это сказала. Мне нужно, чтобы она сказала это, нужно больше, чем когда-либо в моей жизни.

Она сглатывает и встречается со мной взглядом, ее глаза такого темного, насыщенного цвета, что я не могу устоять.

— Чейз, я...

Прежде чем она успевает закончить, занавеска резко отдергивается в сторону, и кто-то в медицинской форме вкатывает в комнату аппарат для УЗИ. Ливия закрывает рот, плотно сжимая губы, как будто слова, которые она собиралась произнести, все еще пытаются вырваться наружу. Если бы не мой внутренний страх за ребенка, я бы выставил аппарат и его оборудование за дверь и заставил ее закончить, потому что должен знать, что моя женщина собиралась сказать. Должен знать, что она чувствует, и если я и дальше буду жить с этой неопределенной болью, скручивающей мои ребра, это действительно может убить меня.

Медсестра, не обращая внимания на напряженную тишину, которую она установила, что-то напевает себе под нос, пока все настраивает. Затем поворачивается ко мне с вежливой улыбкой, которая на самом деле скорее деловая, чем вежливая.

— Вы не против оставить нас наедине? — спрашивает она.

Я бросаю взгляд на Лив, которая, похоже, все еще пытается заговорить со мной, и затем со всем изяществом, на какое только способен несмотря на то, что мое сердце готово выпрыгнуть из груди, встаю, чтобы уйти.

В конце концов, я всего лишь донор спермы.

— Он может остаться, — тихо говорит Лив, и я замираю. Она прочищает горло, чтобы говорить громче. — Я хочу, чтобы он остался. — Наступает пауза — Он отец, — добавляет затем она с застенчивой улыбкой.

Ее глаза встречаются с моими, и я не думаю, что мне почудился блеск в ее глазах, но это сложно сказать наверняка, потому что мои собственные глаза горят, возможно, это просто аллергия, или от резкого ветра в кондиционере, или…

Ах, черт возьми. Да, я плачу.

Я отец ребенка.

Специалист УЗИ пожимает плечами, наматывая презерватив на сонографическую палочку. Я со слезами на глазах придвигаю стул к кровати Лив.

— А это для чего? — спрашиваю я.

Обе женщины одаривают меня покровительственными улыбками.

— Это для УЗИ, дурачок, — говорит мне Лив.

Я видел, как людей разрывали на асфальте, видел, как врачи «Скорой помощи» втыкали огромные шприцы в диабетиков, находящихся на грани комы. Чувствовал, как у кого-то трескалась грудина, когда я делал искусственное дыхание, но мои знания в области ультразвука крайне ограничены.

— Я думал, УЗИ делают через живот?

Лаборант смеется и с громким звуком ф-фбт-т-т наносит каплю прозрачной смазки на палку.

— Не на таком раннем сроке беременности. Это происходит в том же месте, где был зачат ребенок.

Я в ужасе. Я не помню, чтобы в детских книгах или у Меган упоминалось что-либо об УЗИ, и просто... почему?

Но Лив совершенно растеряна, когда медсестра протягивает палочку, чтобы провести ею внутрь себя под простыней. Ее лицо искривляется, как будто ей неудобно, и я чувствую желание как-то это исправить, но прежде, чем успеваю заговорить, волшебная палочка оказывается внутри Лив, и экран аппарата оживает, покрываясь облаками черно-белых помех.

Понятия не имею, на что, черт возьми, я смотрю, хорошо это или плохо, но специалист стучит по клавиатуре, водит волшебной палочкой, регулирует настройки, и внезапно появляется темный овал. Темный пустой овал.

У Лив перехватывает дыхание, и у меня тоже. Я знаю, что пусто — значит, пусто. Пусто — значит, плохо.

Я беру ее за руку и крепко сжимаю. Я здесь, с ней, несмотря ни на что, и, несмотря ни на что, мы справимся с этим. Зелень и умирание, смерти и возвращения.

Затем специалист еще немного двигает палочкой, и я вижу это. Маленькое зернышко, свернувшееся клубочком в море темноты, а затем из аппарата доносится звук «бум-бум-бум».

— Вот и сердцебиение, — с улыбкой говорит специалист по УЗИ. — С малышом все в порядке.

— Слава Богу, — выдыхаю я.

Лив рядом со мной заливается слезами.

Специалист делает несколько снимков, затем настраивает еще несколько кнопок и снова перемещает палочку. Маленький боб с сильным сердцебиением исчезает и снова появляется на экране, словно изображение то приближается, то выходит из фокуса. Но когда это происходит в третий раз, на экране появляется еще кое-что, рядом с нашим бобом. На самом деле, это выглядит как второй боб, подвешенный вверх ногами в животе Ливии и размышляющий о своих маленьких, тихих мыслях.

Мы с Лив смотрим друг на друга широко раскрытыми глазами, а затем возвращаемся к экрану.

«Бум-бум-бум», и машина снова начинает работать.

— А вот и второе сердцебиение, — говорит специалист по УЗИ, как будто это самая обычная вещь в мире. — У вас будут близнецы.