Снова моя

Глава 21

Кровать была такой удобной, что не хотелось просыпаться. Подушка мягкая, одеяло теплое, легкое словно пух. Запах такой приятный. Знакомый.

Слишком знакомый…

У меня дома пахло иначе.

Я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Что это за комната такая с высокими окнами от пола до потолка.

Потом дошло. Это та комната, которую выделили мне как няня в доме Бессонова…

Открытие так ошарашило, что некоторое время я не могла пошевелиться. Просто лежала, смотрела по сторонам изо всех сил пытаясь вспомнить, как тут оказалась. Даже под одеяло на всякий случай заглянула, чтобы убедиться, что в трусах.

Ну мало ли. Вдруг я начудила по полной, и забыла.

Кстати, удобно, сделал какую-нибудь глупость, а потом раз — и не помню. Это даже круче чем классическое «у меня лапки».

Мысли в голову лезли самые что ни на есть бестолковые, но потом их смело обжигающим:

— Где Влад?

Выкатившись из постели, я бросилась прочь из комнаты, в два прыжка оказалась возле деткой и ворвалась туда, словно чокнутый ураган. Внутри пусто.

Тогда я поскакала вниз. Вылетела с лестницы в холл и уже хотела завопить, подзывая Тамару, но тут взгляд упал на панорамное окно в гостиной, и я увидела за ним Тимура с Владом.

Муж качал сына на качелях и что-то говорил, а малыш счастливо улыбался.

Я смотрела на них, не в силах пошевелиться. Просто смотрела и сердце заходилось от этой картины. Тимур любил сына, так сильно и очевидно, что это невозможно было не заметить. Рядом с ним он превращался из холодного, жесткого, требовательного мужика совсем в другого человека. В того, кому хотелось доверять.

Чтобы не думать о собственной реакции я побежала обратно. Наскоро умылась, почистила зубы. Нашла в шкафу вещи, которые сохранились еще со времен моей работы тут в качестве няни и наскоро одевшись отправилась на улицу.

Сегодня было прохладно. Колючий осенний туман стелился над поселком, цепляя за фонарные столбы и верхушки берез в прилеске, подступающем вплотную к забору. Каждый глоток воздуха падал в легкие влажным комком.

Я накинула капюшон на голову, спрятала руки в карманах и направилась к качелям.

— А вот и мама, — сказал Бессонов, настороженно наблюдая за моим приближением

— Мама, — заулыбался сын, протягивая ко мне руки.

Я поцеловала его в прохладную мягкую щеку и теплые розовые ладошки и встала по другую сторону качелей

— Как самочувствие?

— Как я здесь оказалась? — ответила вопросом на вопрос

— Ты вчера вечером потеряла сознание. Врач сказал, что тебе нельзя оставаться одной, поэтому я забрал тебя домой.

— Мой дом не здесь, — упрямо повторила я.

— Здесь. И ты это знаешь. Я строил его для тебя.

— Спасибо. Конечно, но….

— Но? — переспросил Бессонов.

— Просто спасибо. Спасибо, что вчера быстро среагировал.

Какой смысл строить из себя недотрогу если он и правда помог? Даже подумать страшно, что было бы, не окажись Бессонова за стенкой. Влад бы все это время сидел один, рядом с матерью в отключке? Плакал бы? А если что-то случилось?

— Так как твое самочувствие?

— Никак, — я пожала плечами и, остановив качели, помогла сыну слезть с них. Он накатался и теперь с самым деловым видом отправился в песочницу, — чувствую себя так, словно катком переехало.

— Голова болит?

— Нет. Но ватная и слабость жуткая.

Тимур помолчал некоторое время, будто пытаясь подобрать слова, но потом тяжко вздохнул:

— Я больше тебя не отпущу. Хочешь обижайся, хочешь нет, но будешь жить здесь, со мной. Это не обсуждается. — его голос был спокоен и невозмутим. Без приказов, грозных взглядов и рычания, — я не хочу днями напролет думать, где ты, все ли с тобой в порядке, не грозит ли опасность Владу. Я знаю, что бешу тебя, но пока рано уходить в обособленное плавание, Ксень. Ты не готова.

Я и сама понимала, что мое решение поскорее отсоединиться ото всех, забрать сына и жить отдельно, было опрометчивым и неверным. Реальность такова, что несмотря на возвращение памяти, я еще не полностью восстановилась. И рисковать здоровьем и жизнью ребенка во имя своей потрепанной гордости и стремлению к независимости — это глупо.

— Ты прав, Тимур. Я поспешила. Мне лучше остаться здесь, — видя, как просветлела его физиономия, я поспешно добавила: — Я это делаю не потому, что хочу быть ближе к тебе, а потому что так безопаснее для Влада.

— Я знаю, — усмехнулся Тимур, — что это все не ради меня. Но мне если честно плевать. Ты будешь здесь, а это главное.

Непробиваемый! Я ему прямым текстом говорю, что не собираюсь быть с ним, а ему как горох об стенку.

Не к добру. Не иначе, как опять что-то задумал.

— Если попробуешь меня прогнуть, Бессонов, то глянусь всем, чем угодно. Я уеду на другой конец страны, так что не найдешь.

— Конечно, найду, — снова ноль сомнений, — ты меня плохо знаешь.

— О нет, дорогой мой, пока еще муж. Я прекрасно тебя знаю.

Я не стала озвучивать, что он самый упертый мужик на этом свете, но думаю он и без слов прочитал это в моем взгляде. Пожал плечами, мол, а кому сейчас легко. И все.

Мы гуляли еще, наверное, час, потом у Влада покраснел нос и пришлось возвращаться. Разделись, руки помыли и отправились на кухню, потому что подошло время обеда, а кто-то еще даже и не завтракал, ошалев от того, что проснулся в чужом доме.

Тамара при моем появлении смутилась. Еще одна лиса, которая помогала обвести меня вокруг пальца. Уж так горестно вздыхала, что у бедного Владика нет постоянной няни, даже обещала поговорить с хозяином, чтобы тот взял меня на полный рабочий день. Про жену его рассказывала, которую он очень любит, но совершил ошибку…

Она все прочитала по моему лицу — и обиду, и разочарование и злость. Только это ее не остановило.

Она подошла, бесцеремонно обняла одеревеневшую меня, и сказала:

— Я так рада, что ты вернулась, — поцеловала в щеку и добавила, — а теперь можешь продолжать злиться.

Отошла от меня, промакивая слезы и причитая о том, что это самый счастливый день в ее жизни.

Я аж растерялась от такого напора. Даже нормально злиться не получалось, когда ловила на себе откровенно радостный взгляд и улыбку, как бы говорящую — ворчи сколько хочешь, мы все равно тебя любим.

Дальше было странное время.

Я жила в доме, который Бессонов упрямо называл нашим, занималась сыном. Попутно проходила курсы повышения квалификации и смотрела вакансии в учебных центрах. А еще записалась на вождение. Если все сложится так, что я продолжу жить в этом доме, то мне придется садиться за руль, чтобы самостоятельно добираться на работу и отвозить Влада в сад.

Тимур вроде заикнулся, что даст автомобиль с водителем, но быстро свернул эту тему, перехватив взгляд разъяренного носорога, в которого я превращалась, стоило только заподозрить, что меня в чем-то хотели контролировать.

— Сама, так сама, — поднял руки в пораженческом жесте, — как скажешь.

Такой покладистый, просто куда деваться. Сахарная бубочка, а не мужик.

Теперь возвращаясь домой, Бессонов не уединялся в кабинете, ссылаясь на то, что у него много дел, а оставался или с нами в гостиной, или приходил в детскую, или мы вместе шли гулять.

Время шло, и я начала привыкать. Постепенно шаг за шагом, продвигаясь к состоянию своего внутреннего спокойствия.

Он был рядом. Мужчина, из-за которого я попала в опасную для жизни ситуацию, потеряла столько времени…

И у меня не получалось его ненавидеть. Не потому, что я такая бесхребетная дурочка, которая готова простить и проглотить что угодно, лишь бы штаны были рядом. Конечно, нет.

Просто у меня все сместилось, сдвинулось из-за аварии и той вынужденной перезагрузки, вызванной провалом в памяти.

Я не могла заставить себя переживать по тому, что произошло год назад. Да и не хотела. Ну нет во мне той мазохистской ноты, когда раз за разом дерут волосы на голове, рыдают, бросаются на стены с воплем: он мне изменил, как с этим жить…

Да как раньше жила, так и живу.

Ценность моей жизни не измеряется чьими-то поступками и не рушится в угоду им.

Скорее всего, не случись амнезии, я бы говорила иначе. Но случилось так, как случилось. Работаем с теми исходными данными, что есть.

А еще, возможно, я наивная, но я верила в то, что Бессонов раскаивается.

Он действительно старался. Я это видела каждый день, в каждом его поступке. Видела, как придавливал свою жесткую натуру, проглатывал приказы и учился уважать мои границы. Вместо «я так сказал» теперь звучало «что ты думаешь по этому поводу?».

Что для него тот случай послужил уроком. Когда из-за распущенности разрушил все, что у нас было. Когда чья-то чужая жопа стоила семьи. Когда десять минут стоили почти года жизни. Моей, его, Влада.

Кто-то бы наплевал на последствия, надул грудь и повторял, что мужик— это охотник, который имеет право, а все остальные могут только смириться. Кто-то, но не Тимур.

Кажется, он решил воплотить в жизнь все мои хотелки, о которых я кода-либо говорила, но которые оставались без ответа.

Мы съездили в парк, где катались на лошадях. Вернее, я каталась, а мой муж был занят тем, что матерился, пытаясь удержаться в седле и договориться со своим конем, который решил, что Бессонов больше похож на мешок с мукой, чем на полноценного всадника.

Мы съездили на выставку современного искусства, на которую я так мечтала попасть, и которую не оценила, потому что фигня оказалась редкостная. Половину экспонатов не поняла, вторую не рассмотрела.

Еще мы провели целый день в детском парке. Вы когда-нибудь видели лицо мужика, который привык жестко управлять бизнесом, а тут клоун с красным носом заставляет его танцевать и прыгать.

Я думала, Бессонов меня после такого прибьет. Но ничего, выдержал. Даже почти не бухтел.

Вот так день за днем мы становились ближе.

Я не отталкивала его, просто наблюдала. Мое сердце не рвалось в клочья, от дурных воспоминаний, потому что прошлое осталось в прошлом, и весь пиковый треш я провела в состоянии здесь не помню, тут забыла. В какой-то степени я даже была благодарна судьбе, что она распорядилась так, а не иначе

Я проснулась от того, что в комнате кто-то был. Стараясь не дрожать ресницами, я слегла приоткрыла один глаз и на краю моей кровати обнаружила Бессонова.

Он сидел спиной ко мне, облокотившись на колени и спрятав лицо в ладонях. Плечи устало опущены, спина такая…несчастная что ли?

— Мне так тебя не хватает, Ксень.

У меня засосало где-то в груди от непередаваемой тоски по нам прежним. По тому, как мы были близки раньше.

Да он тяжелый. Совсем не сахарный мальчик, с которым легко и просто. С которым можно порхать словно птичка от цветка к цветку, капризно дуть губы, требуя к себе внимания или ведя себя вызывающе, как со сверстником.

Он взрослый, суровый, с характером, которая далеко не каждая выдержит. Я знала это с самого первого дня нашего знакомства. У меня не было розовых очков относительно того, какой он. И меня это не пугало.

Меня никогда не останавливали трудности, которые неизменно вставали на пути. Меня не страшило его желание доминировать. Я принимала это. Принимала его полностью и безвозвратно. Была готова подстраиваться и идти за ним несмотря ни на что.

А потом случилось это. Смуглая рука Бессонова на бледной заднице Верочки.

Моя вера разбилась от Веру. Такой вот нелепый каламбур.

Я чуть было не открыла рот, чтобы ответить, но он продолжил:

— Я без тебя никто, Ксю. Просто тень самого себя. Убогая, тупая тень, у которой нет ни ориентиров, ни берегов. Я весь этот год жил только одной мыслью, что ты вспомнишь. Что память вернется и ты…сможешь меня простить за то, что я сделал.

Я сначала растерялась, даже глаза от неожиданности распахнула, но потом поняла, что Бессонов был уверен, что я сплю. Сидел, уставившись на свои ладони и говорил все то, что я отказывалась слушать в течение дня.

— Я ведь не из тех, кто носится по бабам, задрав хвост, и не может пропустить ни одной юбки. Ты же это знаешь. Я уважаю женщину, которая рядом со мной, уважаю свой выбор. И все силюсь понять, что произошло в тот раз. С чего я решил, что можно пренебречь собственными принципами ради не пойми чего, ради минутной слабости. Я ведь даже не помню, как эта Вера выглядит, представляешь? Это был просто набор частей тела… Пффф… — снова потер лицо руками, — прости, чушь несу. Но ты не представляешь, как сильно я презираю себя за то, что сделал. Я предал всех: тебя. Влада, самого себя. И я даже боюсь представить, насколько тебе было больно.

Мне такого труда стоило удерживать дыхание и слезы. Поджала губы, чтобы ненароком не всхлипнуть.

Так больно. И так одиноко.

— Твое появление тогда спасло меня от падения. Звучит эгоистично, но я рад, что ты тогда появилась, и не дала еще глубже окунуться в эту грязь. Если бы я тогда переступил черту, то сейчас не имел бы права и близко к тебе подходить. Сам бы себе не позволил с тобой разговаривать. А так…есть надежда, что когда-нибудь, ты сможешь меня простить. Я буду ждать сколько потребуется. Год, три, пять… Сколько угодно лишь бы была рядом.

История не знает сослагательного наклонения, но мне отчаянно хотелось верить, что он бы остановился, даже без моего появления. Вспомнил бы о том, что где-то его ждет уставшая жена, заботящаяся о его ребенке. Где-то его любят так сильно, что едва могут дышать от этих чувств. Он должен был вспомнить.

Должен. Я в это верю.

И не потому, что я из той породы женщин, которые утешают себя фразой «подумаешь, поднасрал, но ведь не по самую же макушку, дышать-то можно! И вообще женщинам природой терпеть положено». Нет.

Я ведь люблю его. Несмотря на ошибки. Люблю.

И пусть моя любовь сейчас кровоточит и бестолково мечется в груди, выталкиваемая обидами и злостью, но она жива.

Она здесь. Со мной. И никуда не денется. Потому что давным-давно проросла корнями через все мое естество.

— Я тебя люблю, Ксю. Больше жизни, — сказал он, словно в ответ на мое признание, и ушел, а я все-таки разревелась.